ГОДЫ И СОБЫТИЯ

 

А жизнь мелькает, как в немом кино.

В.Высоцкий

Все самое главное в жизни я узнал в детском cаду.

Р.Фулгам

 

Вступление

 

     Как-то я разговаривал по телефону с Леонидом Гореловым, мы вспоминали годы совместной работы, и он посоветовал мне написать воспоминания. Я не являюсь специалистом в литературе, языки мне никогда не давались. Мы договорились, что я напишу, как сумею, отправлю ему, а он пройдется рукой мастера.

Итак, я начинаю, и посмотрим, что получится.

 

 

Германия, Эсслинген      2009                  Леонид Эпштейн

 

     1-го августа 1955 года, после окончания судостроительного техникума, я пришел к отделу кадров завода «Ленинская кузница». Собралось нас человек тридцать. Были не только мои соученики, но и выпускники других вузов и техникумов. С нами провели собрание и сообщили, что техники будут отправлены в цеха в качестве помощников мастера. Среди тех, кто был на собрании, я помню Володю Аристова, Юру Марцынчика, Юру Мозолева.

     Меня направили в корпусный цех №5, в техбюро. Начальника техбюро Попырева не было, его замещал Слезкин. Вместе со мной попали мой одногруппник Толя Верещинский и девочка из Херсона, окончившая техникум сварки. Зачем было направлять из Херсона, если можно было взять из нашего техникума, я тогда не понимал. Это была такая политика.

     Я оказался в группе обработки и разметки, старшей была Валя Убыль. Ее муж был каким-то начальником в Институте сварки Б.Патона. В этой же группе работала девочка по имени Ира, не помню ее фамилию, у нее было не все в порядке с головой. Потом она перешла в ЦКБ в корпусный отдел.

В техбюро было еще несколько человек, я помню Лялю Заславскую, будущую жену Бориса Меня.

     Не успел я проработать и нескольких дней, как меня временно перевели мастером в цех, на участок обработки. Но так как опыта никакого у меня не было, старшим ко мне прикрепили Ю.Сибгатулина, который начал работать на полгода раньше. Мне выделили несколько бригад (участок), которые я должен был обеспечивать заготовками. Но меня не поставили в известность, что как раз в это время  мой участок переезжал из помещения шестого цеха в пятый, корпусный. Я подвозил заготовки, а наутро станков там не оказывалось. Проработав в цеху несколько недель, я вернулся в техбюро.

В это время ряды молодых специалистов начали редеть. Ушли в армию Ю.Сибгатулин, Т.Верещинский и другие. Я тоже получил повестку на медкомиссию.

     За время работы я успел побыть дежурным по заводу, агитатором, участником квалификационной комиссии по разрядам.Помощником начальника цеха был в это время Чубенко. Начальником цеха работал Вишневский, он потом командовал цехом №3. Обычно в 11 часов он выходил за проходную, «заряжался» там, и потом подходить к нему было опасно.

     Я прошел в военкомате медкомиссию и получил повестку на расчет. В начале сентября я уволился с завода. Но так как я имел отсрочку «до особого приказа», а погода стояла прекрасная, то я проводил время на пляже. К концу сентября похолодало, а в военкомате мне сказали, что приказ может быть на днях, а может и через год. И я восстановился на работе.

     За время работы в техбюро я писал технологические карты, делал чертежи пуансонов, установку газорезательного полуавтомата, а также размещение шкафчиков в раздевалке 5-го цеха. Тогда я не подозревал, что буду заниматься подобной работой всю жизнь. Оклад у меня был 690 рублей плюс 30% прогрессивки. Обедал я в заводской столовой, она располагалась на месте будущего ЦКБ. Столовая ИТР была на втором этаже, обслуживали официантки. Кормили хорошо. Помню, я обычно брал на второе битки с огурцом и жареной картошкой. Стоил обед до 5 рублей.

Работа начиналась в 8 часов утра. Вставать приходилось рано, так как на дорогу уходило около часа. Ехал я с улицы М.Горького до площади И.В.Сталина на троллейбусе, затем пересаживался на 16-й номер и ехал вниз до Красной площади, там пешком до переправы, катером через залив и в цех.

     Тут подоспело распоряжение, что техники должны отработать какое-то время на рабочем месте. Я должен был стать плазовым разметчиком. Но военкомат вспомнил обо мне. Я опять уволился и 10-го октября ушел в армию.

Сначала меня направили в стройбат, поняв из моего личного дела, что я строитель. Но потом прочитали внимательно, убедились, что я судостроитель, и отправили меня в артиллерию. Я попал в артдивизион особой мощности резерва главного командования. На вооружении дивизиона были мортиры калибра 300 мм, для стрельбы снарядами весом около 300 кг. Стреляли мортиры на расстояние порядка 10 км и предназначались для уничтожения дотов. Создан был дивизион перед войной с финнами.

     В части я попал в школу специалистов, сначала в группу вычислителей. Но потом почти всех из этой группы перевели в группу механиков-водителей артиллерийских тяжелых тягачей (АТТ). В армии у меня было личное оружие, самозарядный карабин Симонова (СКС). Эти карабины были ненадежны, часто давали осечки в зимнее время. Зато они были легче, чем автоматы Калашникова. На первых моих стрельбах при -15 градусов мы еле-еле отстрелялись, все время происходили осечки. После венгерских событий 1956-го СМС сняли с производства, но до конца моей службы у всех в нашей части оставались эти карабины. Однажды на учениях пришлось бросать боевые гранаты. Было страшно, они могли взорваться в руках.

Как-то дневальный вечером закрыл печь в казарме, не вынув угли. Угорело полказармы, мы все чудом остались в живых.

     В то время в части ходила такая история. Приехал с инспекцией маршал Жуков, объявил боевую тревогу. Ворота части открыть не успели, и танки, проломив забор, помчались на позиции. Командир получил от маршала благодарность. Через много лет я прочитал эту историю в книге В.Суворова «Ледокол». Автор написал, что это произошло с ним. А я служил на 10 лет раньше В.Суворова.

     Осенью 1956 года нашу часть отправили в колхоз на уборку. В колхозе было вольготно, и кормили нас хорошо.

     Вдруг всех срочно по тревоге собрали, погрузили в товарные вагоны и куда-то повезли. Ехали мы четыре дня, и кормили нас не всегда. В конце четвертого дня нам сообщили, что в Венгрию мы не едем, справились без нас.

     С тех пор армию перестали посылать в колхоз. Кстати, в армии нас всегда перевозили только в теплушках. И в эвакуацию, и обратно мы тоже ехали в товарных вагонах без удобств. Здесь, в Германии, я как-то слушал лекцию одного немца. Он возмущался, что их в 1946 году вывозили из Кенигсберга в Германию в теплушках.

     Но вернемся к моим воспоминаниям. В тот период в армии началось перевооружение. В части, где я служил, мортиры поменяли  на «катюши», а механиков-водителей вместе с тягачами перевели в другую часть. Были и другие нововведения. Когда я начинал служить, армия мне кое в чем напоминала пионерлагерь. Утром был развод, как в лагере линейка. Ходили мы под барабан и пели песни. После обеда был обязательный «мертвый час». И металлолом мы тоже собирали. Сон после обеда вскоре отменили и добавили час сна ночью.

     Вдруг приняли решение, что солдаты должны ночью служить, как днем. Но так как чистить технику ночью сложно, это нововведение отменили. Затем сняли маршала Жукова с поста министра обороны. Объявили новую кампанию: дружба с местным населением. Меня и еще нескольких ребят назначили пионервожатыми в местную школу. Но отпускали нас только вечером по субботам. Школа, естественно, в это время была закрыта, и мы были «вынуждены» ходить на танцы в местный клуб. Эта инициатива тоже продержалась недолго.

     В ноябре 1958 года я демобилизовался. После получения паспорта я пришел в отдел кадров завода. Сначала мне сказали, что на заводе мест нет. Через пару дней дали направление в технологический отдел, но там мне отказали. Потом послали в ЦКБ. В это время начальника ЦКБ Байбакова не было, его замещал Бойко. Он принял меня очень тепло и записал в сектор Колесникова. Я должен был пройти медкомиссию, оформить кучу бумаг и выйти на работу примерно через месяц. За это время сектор Колесникова, который занимался черпалками, перевели в отдел моего отца.

     Я вышел на работу в конце декабря 1958 года. В то время в отделе работали Лев Примак, Борис Берман, Валя Раскина, Гарри Тарнопольский, Женя Островский, Мара Смирнова, Нина Шкуруп, Леня Бойман, Нина Левшукова и другие. В секторе Колесникова были Коля Опанасенко, Витя Пташник, Витя Чабанов, Володя Лебедовский, Костя Ануфриев и другие. Когда я впервые пришел в отдел, ко мне подбежал Л.Бойман и взял деньги на похороны главного конструктора черпалок Катаева, которого я , естественно, и не знал. Затем нужен был человек от отдела на уборку снега, и отец послал меня.

      Мне выделили столик с двумя ящиками, чертежную доску и роликовую линейку. За этим столом я проработал лет пять, пока не получил кульман. Работу мне давал Костя Ануфриев. Я чертил какие-то детали к маленькой землечерпалке для сахарного завода.

     После Нового года меня перевели в механический отдел, в проектно-установочный сектор (ПУ). Начальником отдела был Андрей Дементьевич Подгорный, а начальником сектора – Любовь Владимировна Полонская.

     В то время ЦКБ размещалось на двух площадках . Корпусный отдел и отдел устройств были на Рыбальском острове, на территории завода. У вокзала, над столовой завода, ЦКБ занимал три большие комнаты и несколько мелких. У входа размещался отдел химического машиностроения, который со временем превратился в КБ. Дальше – отдел палубных механизмов. В третьей, самой большой комнате, был отдел Пирогова и механический отдел. В меньших комнатах сидели группы главных конструкторов, отдел электриков, копировка и другие. В секторе ПУ работали Петр Бухальцев, Юра Ковальчук, Володя Скопин, Лида Николаева, Юра Вовк, Фаина Салтанова, Люся Мамута, Ира Гаенко, Миша Иванов, Валя Кривошеин, других уже не помню. Сектор ПУ устанавливал оборудование по всему судну, системы газовыхлопов, вентиляцию, холодильные установки. Кроме этого, сектор занимался выбором оборудования и его размещением в машинном отделении. В те времена ставили то оборудование, которое сумел достать отдел снабжения. Часто приходилось подбирать электродвигатели к имеющимся насосам и разрабатывать общую раму для них, с выпуском чертежа размещения на судне. Также сектор выпускал ведомости заказа механического оборудования.

     Чертежи разрабатывали следующим образом: угловой и боковые штампы наносили при помощи печаток или вырезали  со старых синек, спецификации оборудования и материалов писались прямо на чертеже, в специальной колонке над угловым штампом. На чертеже также показывали форму фундамента под оборудование и координаты его привязки к судну. Чертеж (белку) согласовывали и отдавали копировать, затем сверяли белку с калькой и собирали подписи на кальке. Белку отдавали в корпусный отдел для разработки фундамента.

     На отдельных бланках составлялась рабочая спецификация, она расцеховывалась, размножалась и передавалась в цеха и другие службы. Написание спецификаций занимало много времени.

     В секторе я сделал несколько чертежей. Потом меня перевели временно в бюро нормативов (БН). Начальником там был Страшун. Поработав у него, я вернулся в свой сектор и вскоре ушел в отпуск для сдачи вступительных экзаменов в институт. После отпуска я пришел на работу, а на моем месте сидел какой-то новенький. Это оказался Виктор Гнездилов. Некоторое время мы сидели рядом. Его дед до революции во время забастовки вывез мастера на тачке из цеха, об этом писали в истории завода. Сам Виктор был очень толковым, он понравился начальнику сектора Л.Полонской. Она стала давать ему лучшую работу и всюду его хвалить. Он был в институте во время учебы сталинским стипендиатом. Несколько раз он помог мне решить задачи по начертательной геометрии. Обычно люди, окончив институт, тут же забывают подобные вещи. Кстати, став начальником отдела, он тут же убрал из него Л.Полонскую.

p>     В это время в стране стала развиваться химия. В ЦКБ был создан отдел химического машиностроения, постепенно переросший в КБ. Первое время он не справлялся с потоком чертежей, и ряд изделий раздали по другим отделам. Мне и Юре Вовку, технику и инженеру, дали делать какие-то скрубера по техпроекту. Я его частично раздеталировал. И тут понадобилось отправить кого-то на верфь в теплопартию, временно, пока сотрудники не вернулись со сдачи экзаменов. Выбор пал на меня. Меня встретили Боря Ермаченко и Гена Негода, они рассказали мне в двух словах, что делать, показали, где лежат ключи и через час уехали в Херсон на испытания. И я один кувыркался. Изредка появлялся парень по прозвищу «инженер Вошкин», он следил, чтобы теплопартию не разворовали, и кое-что подсказывал. Он тоже был в отпуске по учебе. В это время я познакомился с мастером ОТК Володей Скориковым, будущим главным строителем.

     За время работы в теплопартии я не имел ни одного выходного, часто приходилось работать две смены подряд. Где-то через месяц вышел на работу Виля Иткин, и я вернулся в свой сектор.

     Наша комната помещалась над кухней заводской столовой. Когда начинали готовить обед, все вкусные запахи доносились к нам. Работали мы по восемь часов, с часовым перерывом на обед. В субботу работали без обеда, до двух часов.

     В ЦКБ часто проводились комсомольские собрания. Помню на арене Мишу Харитонова, Гарика Боряка, Гелия Белоконя. Была у нас и народная дружина. Дежурили мы на улице Ленина, напротив Театра оперы и балета. Выходя на дежурство, мы одевали специальные значки.

     Не раз я участвовал в предвыборной кампании, был одним из агитаторов. Однажды у меня был общий участок с Зориком Суперфином.

     Летом мы решили организовать туристский поход на лодках. Туристского снаряжения и палаток ни у кого не было. Брали с собой байковое одеяло. В субботу вечером мы собирались в Матвеевском заливе на заводской водной станции, брали лодки на прокат и поднимались на веслах вверх по старому руслу Днепра. В походах принимали участие Витя Губиш, Вера Прицкер, Вера Гулько, Таня Китько, Гарик Тарнопольский, Света Пуговкина (Харитонова), Володя Копыленко, Женя Островский, Юра Алексеев и другие. Однажды нам дали буксир, мы все на него погрузились, лодки прицепили к нему и отплыли за Черторой. Это было в день Военно-морского флота. Несколько человек из нашей группы во главе с Гарри Тарнопольским на яле поплыли вниз и участвовали в параде, а остальные на лодках отправились не спеша домой. Гарик проходил военную службу на флоте, считался морским спецом. Во всяком случае, ему очень нравилось отдавать команды.

     Почувствовав себя «великим гребцом», я записался в академическую греблю и стал ходить на четверке. Продолжалось это до середины сентября, пока не начались занятия в институте.

     На работе в это время я делал чертежи по землечерпалке и судну для озера Байкал. Как-то мне поручили сделать установку бака. Место было тесное, и я, чтобы не ошибиться, прочертил корпус по плазовым координатам.( В будущем, если были сложные места, я тоже пользовался этим методом.) Свою установку я передал корпусникам. Вдруг пришло сообщение, что бак установлен неправильно. Тогда за старшего в секторе был Бухальцев. Он  посоветовал мне поехать на верфь и на месте разобраться. Я поехал и доказал корпусникам, что в теоретическом чертеже ошибка: при копировании на чертеже образовалась складка, и по ширине судно стало уже, чем было. Я уже собрался возвращаться на работу, когда появился начальник сектора корпусного отдела по прозвищу «гвардии майор» и заявил, что он еще не рассказал о моем просчете начальнику ЦКБ. Я разозлился и посоветовал ему, прежде чем бежать к начальству, научиться правильно пользоваться теоретическим чертежом. Этот «гвардии майор» много лет был в армии замполитом.

     Осенью наш отдел переехал на Рыбальский остров. Нашему сектору выделили две комнаты на третьем этаже.

     Так как меня уже знали в теплопартии, то часто вызывали участвовать в ходовых испытаниях самоходных барж. На испытания уходили в субботу вечером. Народ грузился на баржу, прихватив с собой то, что собирался стянуть с завода. Сразу же начиналась пьянка. Были случаи, когда трезвыми оставались только рулевой и я.

     Утром приходили в Ходоров, это недалеко от Канева. Там некоторые шли на базар. Затем начинались испытания. Пьяного представителя наблюдения МРФ (Минречфлота) осторожно усаживали в лодку и обвозили вокруг судна. Потом проводили ходовые испытания, и возвращались, высадив всех на набережной. Участвовать в испытаниях я не хотел, мне больше хотелось в субботу погулять. На следующий год, сославшись на учебу, я ездить перестал. Многие постоянные сотрудники теплопартии спились.  

     В январе 1960-го наш сектор разделили на два- ПУ и ПУ1, я попал во второй. Начальником сектора назначили Г.Сныткина. В наш сектор попали  Володя Скопин, В.Кривошеин, Л.Николаева, Ира Гаенко, Ю.Вовк, Толя Быковский, Витя Крупский, Валя Заворотняя, Валя Маркевич. Вскоре сектор пополнился Л.Зейгермахером, Славой Вольковым, Игорем Мархотко, Борисом Кукулинским.

     В то время мы разрабатывали судно для ВМФ, научное судно для Египта и два типа траулеров-морозильщиков, один для Союза, другой для Республики Гана. Наш сектор делал для траулеров только вентиляцию, рефрижераторную, морозильную и технологическую части.

     Как-то я проектировал для базы ВМФ какие-то изделия, связанные с дезактивацией. Лет через пятнадцать обратился ко мне один товарищ и стал шепотом расспрашивать об этих изделиях. Оказалось, что этот проект засекретили, а мои изделия устанавливают на многих судах по допработам. Если б не этот вопрос, я бы давно забыл и об изделии, и о проекте. На этом же проекте было много вентиляции, ее вел Юра Вовк. Он чертил очень быстро и красиво, но был невнимательным. Почти весь сектор делал для него детали по его эскизам, но их приходилось часто переделывать из-за его ошибок и неточных заданий.

     Весной 1960-го страна перешла на семичасовой рабочий день. Это было очень хорошо. Я стал приходить вечером из института раньше, появилось больше свободного времени. Летом после работы можно было ездить на пляж.

     В июне я купил туристскую путевку и поехал в Сочи и Красную Поляну. Это был мой первый отпуск вообще и первый отдых после возвращения из армии.

     В Сочи я встретил Юру Ковальчука и Валю Кривошеина. Оказалось, они любили в это время отдыхать, пока народу еще немного. В Сочи я видел, как проходили съемки фильма «Роман и Франческа» с участием Л.Гурченко. Вблизи она мне не понравилась.

В Киеве мы летом вечерами ездили на пляж, а по выходным – в Матвеевский залив на заводскую водную станцию. Мы переезжали на другую сторону залива, народу там было немного, в основном заводские. Недалеко от пляжа была большая поляна, там мы с Хватковым одно время испытывали бумеранги.

     Летом в обеденный перерыв некоторые сотрудники ходили купаться на Днепр (мы работали на Рыбальском острове), я тоже попробовал. Но после пляжа очень хотелось спать, и я перестал ходить.

     В столовой перешли на самообслуживание, кормили хуже, чем до армии. Одно время на столах стоял хлеб, потом от этого отказались – некоторые сотрудники приносили еду из дома, а из столовой брали бесплатный хлеб. Ввели комплексные обеды, на которые продавали предварительно талоны. Это экономило время. Во время перерыва мы с Игорем Мархотко играли в шашки, иногда в стоклеточные. Мы участвовали в первенстве ЦКБ. Леня Зейгермахер внедрил в секторе игру «копейбол».На чертежной доске ставили две пары ворот, клали три однокопеечные монеты, и каждый своей расческой должен был забить копейку в ворота. Леня отпечатал инструкцию и правила игры. Лет через пятнадцать Ю.Юровский принес в сектор настольный футбол. Эта игра была на порядок интереснее, но играли в нее недолго, и в основном молодые сотрудники. Видно, времена изменились.

     На завод несколько раз приезжали шахматные гроссмейстеры, давали сеанс одновременной игры. Я не участвовал, просто смотрел. Помню игры Бронштейна и Геллера. Перед началом Геллер спросил, кто из игроков рабочий. Им он проиграл, у остальных выиграл.

     Иногда нам выделяли билеты на разные мероприятия, на которые иначе попасть было невозможно. Так я попал на танцы и концерт в зал «Седьмое небо», это было, кажется, в клубе метростроевцев. А вместе с Л.Зейгермахером и Валей Заворотной мы были в молодежном клубе по улице Леонтовича. Он был первым и на то время единственным в городе Киеве. Примерно в это же время открылся Дворец спорта, там проходили выступления по фигурному катанию. Мне посчастливилось увидеть знаменитых чешских фигуристов Еву и Павла Романовых. В этом же дворце иногда показывали фильмы из программы кинофестивалей.

     Зимой около ЦКБ заливали каток, и некоторые сотрудники там катались в обеденный перерыв, например, Лида Николаева и Леня Зейгермахер.

     Вспоминаю те годы и думаю: как мы жили? Купить что-либо из вещей было проблемой. Все было дефицитом, на многие вещи выделяли талоны по предприятиям. Мы дома только в 1959 году с большим трудом, по знакомству , купили маленький холодильник «Саратов», а через несколько лет «Днепр». Через много лет на выставке американского дизайна я увидел точную копию нашего «Днепра» и прочитал, что эта модель выпускалась в США еще в 1929 году. Позже мы обзавелись пылесосом, полотером и стиральной машиной. Открылись общественные прачечные, и мы сдавали стирать постельное белье, нашив на него номерки. Из одежды продавались рубашки, брюки и куртки производства Китая, фирмы «Дружба». Мне нравились их летние брюки, они были легкие и хорошо стирались. Летом носили сандалии, их перепонки часто рвались. А зимой ходили в полуботинках на резиновой подошве, они стоили примерно восемь рублей.

     Сотрудников ЦКБ часто бросали на выполнение различных работ: посадку деревьев, уборку территории завода, рытье канав. Перед открытием первой линии метро в 1962 году нас посылали чистить бетонные шпалы. Когда в город приезжали важные гости из Москвы или из-за рубежа, выделяли сотрудников со всех предприятий их приветствовать. На 1-ое Мая и  7-ое ноября проводились демонстрации трудящихся. Участие принимали все сотрудники, несли по очереди знамена и транспаранты.На каждый выделяли двоих сотрудников, путь делили пополам. Сначала мы собирались у железнодорожного вокзала, а после 1962-го года – на Красной площади. Шли с частыми остановками, на площади Богдана Хмельницкого танцевали, иногда немного выпивали.

     В 1961 году ЦКБ разрабатывало разборной землесос для Египта, главным конструктором был А.Айзенберг.Я на нем установил почти все оборудование, в том числе насос для перекачки грунта. Фундамент разрабатывал Борис Сычев. Он принес мне его на согласование, я обнаружил ошибку и указал ему. В ответ он стал искать ошибки у меня, но не нашел. Принес исправленный фундамент, я подписал. Вместе с ним пришел его начальник сектора, «гвардии майор». Он долго благодарил меня, что я не донес об ошибках его сектора начальнику ЦКБ.

     Строителем землесоса   был Володя Скопин. Он перевелся на завод, мечтая поехать в Египет. Но постройка затянулась из-за отсутствия комплектующего оборудования в экспортно-тропическом исполнении. Землесос оказался очень дорогой. Наконец его закончили, нужно было испытать. И тут выяснилось, что он никому не нужен – тот вариант постройки  плотины, для которого его проектировали, отменили, а прекратить проектирование землесоса забыли. Теперь не знали, что с ним делать, и отправили на Волгу. Так В.Скопин не попал в Египет и остался на заводе.

     Летом 1961-го года, вернувшись из отпуска, я обнаружил, что у нас новый начальник сектора, Н.Пирогов. Он пробыл у нас несколько месяцев, затем назначили Юру Ковальчука. В этот период был образован холодильный сектор, в него перешли Слава Вольков и Игорь Мархотко.

     В те времена главный инженер завода требовал, чтобы сотрудники ЦКБ подавали рацпредложения. Я тоже писал, практически все отклонялись, но иногда я обнаруживал, что кое-что внедрено. Тем отделам, которые не подавали предложений, уменьшали процент премии.

     В 1961 году наш завод строил пансионат в Алуште, но для достройки денег не хватало. Поэтому сотрудникам, которые хотели бы на следующий год отдохнуть в «Рабочем уголке», предложили оплатить путевки заранее, зимой. Я тоже откликнулся, и летом 1962-го года отдыхал в Алуште вместе с Толей Файнгольдом. Он тогда работал в отделе химмашиностроения. Я впервые отдыхал в пансионате, до этого ходил в турпоходы. Меня навестил Л.Зейгермахер, он с тургруппой проходил по маршруту. Я ему тогда позавидовал, в турпоходе было веселее. К нам в гости зашла Шура Маркель, она работала вместе с Т.Файнгольдом. Я знал ее наглядно. Она стала подробно рассказывать, в какую историю вляпался некий Леня Коген. Отдел не захотел взять его на поруки, и он получил небольшой срок.

     В «Рабочем уголке» тогда отдыхал Игорь Шульгин. Он рассказал мне, что познакомился с ребятами из Министерства судостроения. Те ему насплетничали, что готовится постановление о передаче нашего ЦКБ из Киевского совнархоза в Министерство.

     К этому времени прошло около полугода со времени постройки берлинской стены. В «Рабочем уголке» отдыхало много студентов из ГДР, которые учились в наших вузах. Они были недовольны постройкой стены. Как я понял, многие из них в будущем хотели уйти в Западную Германию. Я же тогда считал, что стена нужна.

     В Алуште я как-то встретил одну свою знакомую с подругой. Эта подруга стала потом женой моего друга Лени Зейгермахера.

     В конце 1962-го я купил магнитофон «Днепр-11» и начал собирать записи бардов – Б.Окуджавы, В.Высоцкого, Ю.Кима, Кукина, Клячкина. Примерно в это же время купил магнитофон и Л.Зейгермахер. Мы стали обмениваться записями. Потом к нам присоединился В.Винник. Это продолжалось до начала 80-х годов. К тому времени постарели и мы, и наши магнитофоны. Записи пересохли, часто рвались. А когда в конце 90-х мой младший сын принес диск с 600-ми песнями В.Высоцкого, а в моем «полном» собрании, которым я гордился, их было около 200, я понял, что время ушло далеко вперед.

     В те годы на заводе открыли киностудию и многие сотрудники увлеклись кино, в том числе и Гарри Тарнопольский. Через много лет я увидел его фамилию в титрах фильма «Адъютант его превосходительства» , он оказался заместителем главного режиссера.

     В Киеве, как и везде, появлялись частушки и анекдоты по поводу различных событий. Так, по поводу трагедии на Куреневке, когда погибло более 1000 человек, говорили: погибло 100 человек в новых деньгах.( Только что прошла денежная реформа.) Трагедия была вызвана тем, что на месте Бабьего Яра решили разбить парк с танцплощадкой и стали намывать грунт. Подпорная стена не выдержала, вода и песок хлынули вниз, затопили дома, детсад, трамвайный парк. Тогда пели частушку: «Шла Марина мимо магазина, поднялась огромная лавина...»

     В Киеве стали строить новые дома в отдаленных районах, а о сообщении не позаботились.Стали петь: «Чоколовка ты далекая, полчаса идет трамвай. Милая , синеокая, ты на Чоколовку не уезжай.» Тогда же, в связи с открытием метро, пели частушку: «Долго ждем, долго ждем, будет в шестьдесят втором. Ах, какая благодать – на метро чувих катать!» Дело в том, что метро проектировали еще в пятидесятых годах. После смерти И.В.Сталина строительство заморозили. Потом возобновили по старому проекту, а по нему оно служило бомбоубежищем. За эти годы Киев вырос, а метро было маленькое, всего пять станций – Вокзал, Университет, Крещатик, Арсенал, Днепр.

Когда мы занимались проектированием базы для ВМФ, то столкнулись с необходимостью где-то разместить, а лучше развесить запасные части. На рыболовных и гражданских судах они хранились в ящиках. И мы с Леней Зейгером начали создавать стенды с запчастями. Проблема была в том, что кроме названия деталей и к какому механизму они относятся, мы ничего не знали. Я помню, мы здорово веселились, придумывая конфигурацию деталей. Вряд ли то, что мы сделали, пригодилось. Судно это строилось в Николаеве, на заводе «Океан». На обслуживание ездили Валя Кривошеин, Юрий Вовк, Леня Зейгермахер. Чтобы устроиться в гостиницу, возили с собой по полкилограмма сливочного масла. Уже тогда в Николаеве это был дефицит.

     Как-то ко мне подошел Ю.Вовк и предложил вступить в партию, он был тогда парторгом отдела. Но я отказался. Я понимал, что партия, которая не принимает на работу и в институты евреев, мне не подходит. Кроме того, в выступлениях Н.С.Хрущева присутствовал душок антисемитизма. Рассказывали о нем и такое. Дочь его друга вышла замуж за еврея. Так он каждый раз, бывая у них, советовал ей найти другого.

Вообще было удивительно, что Ю.Вовк сделал мне это предложение. О своем зяте он отзывался так:»Хороший парень, хоть и еврей».

     Тогда ходил такой анекдот. Армянское радио спрашивают, почему евреев не принимают на работу. Ответ: на работу не берут не евреев, а сионистов. А кто такие сионисты? Ответ: это евреи, которые хотят поступить в институт или попасть на работу.

     Как-то В.Смирнову, который тогда работал у нас, но собирался поехать в Гану гарантийным механиком на морозильном траулере, и мне поручили провести испытания глазуровочно-оттаивательного аппарата на рыбкомбинате. До этого я не знал, зачем нужен такой аппарат. В аппарате был установлен мальтийский крест, о существовании которого я знал только из учебника по ТММ. В те времена на рыбкомбинате была слабая холодильная установка, на которой мы с большим трудом заморозили рыбу для испытаний. Зато там была такая вонь от рыбы, которая преследовала меня еще несколько месяцев спустя после испытаний.

     Осенью 1962-го года Ю.Ковальчук поехал на сдачу судна для Республики Гана. На этом траулере нужно было испытать рыбонасос.  Но рыбу для испытаний никак не подвозили. Тогда Ю.Ковальчук сказал главному инженеру Г.Дубскому, что он пойдет обедать, пока нет рыбы. А Дубский возразил, что нужно ждать. Ковальчук ушел, а в это время привезли рыбу и провели неудачные испытания. Это стоило Ю.Ковальчуку карьеры. Как только его хотели повысить, выступал Г.Дубский и говорил, что он человек несерьезный.

     В этот период у нас работал М.Надточий, поступил В.Полищук. Мы занимались разработкой понтондока для перевозки траулеров в Херсон, разработкой и установкой технологического оборудования для лова и переработки рыбы, проектировали морозильное оборудование, провизионные холодильные установки, вентиляцию и газовыхлоп.

     Весной 1963 года я с приятелями-однокурсниками соорудил разборной плот. В июне мы погрузились на него и поплыли по Десне. Дожди шли каждый день. А всем известно, если в июне дожди, агрономы не нужны. Осенью я узнал, что дождей не было, поэтому урожай низкий. Осенью возникли проблемы с хлебом, стали выдавать пайки. Они состояли из нескольких видов круп, перловка входила обязательно.

     Осенью начальником отдела стал В.Гнездилов, хотя намечали Ю.Ковальчука. До этого Гнездилов был ведущим конструктором. В это время ввели новую должность – главный специалист, нашим Главным стал А.Подгорный.

     Летом 1963-го в сектор пришел Л.Шапошников. В этот период из ЦКБ многие уходили, так как по сравнению с другими организациями зарплата у нас была низкой.

     Зимой я и Л.Зейгермахер стали ездить на лыжах в Боярке. Там в помещении заводского детского сада(на даче) открыли лыжную базу. Мы оставляли свои вещи и бутерброды и шли на лыжах до Малютинки и обратно. Кроме нас ездили Валерий Гороховский, Галя Несветаева(Морозова), В.Петров, Христенок и другие. Мы получали заряд бодрости на неделю.

     Как-то Ю.Ковальчук уехал в командировку и оставил вместо себя Л.Николаеву. Она оказалась строгим начальником , за всеми следила, усаживала на место тех, кто ходил по отделу. В результате не выдержала и заболела. В следующий раз, когда Ю.Ковальчук уезжал на сдачу судна и опять хотел ее назначить, она закатила истерику. Назначили меня. Вместе с Ю.Ковальчуком уехал начальник отдела, а главный специалист А.Подгорный был в это время за начальника ЦКБ. Так что я оказался вроде бы главным специалистом. Это мне напомнило рассказ, как рядовой офицер в похожих обстоятельствах стал командующим флотом.

     На заводе работала группа сотрудников ЦКБ, которые разрабатывали и изготавливали свободнопоршневой газовый генератор(СПГГ). Так как в стране не было двигателей для судов, то предполагалось устанавливать турбины с этим СПГГ. Но на заводе не было нужного оборудования, и группу вскоре расформировали. Часть сотрудников влилась в наш сектор – В.Кобленков, А.Монахов, Л.Шевчук. Одновременно в сектор пришел В.Скориков. Они занимались у нас модернизацией морозильных шкафов.

     В этот период из ЦКБ на завод ушли В.Сопряжинский, В.Скориков, Г.Белоконь и другие. У нас произошла очередная реорганизация, из сектора забрали вентиляцию.

     В тот период мы разрабатывали самоходную черпалку, гидроперегружатель, нефтеналивное судно, судно для северных рек и разные варианты траулеров – краболов, посольный, пресервный. Сначала промысловое оборудование разрабатывал для нас институт Гипрорыбпром. Однако он не привык к малым помещениям на судах. Постепенно мы стали сами проектировать и располагать оборудование и отказались от услуг института. В этом деле хорошо показал себя Л.Шапошников, он понравился Г.Дубскому.

     В апреле 1965-го В.Полещук получил квартиру и пригласил сотрудников на новоселье. Я не пошел – у меня на следующий день был экзамен. Ребята поехали, а на обратном пути с кем-то поспорили и выкинули его из трамвая. В результате чуть не заработали по 15 суток ареста, но дело ограничилось штрафом. Через несколько дней было 40-летие Л.Николаевой, но напуганный народ и слышать не хотел о выпивке, и празднование сорвалось.

     С июля я перешел работать в испытательную лабораторию, это мне было нужно для учебы. Вместе со мной перешел туда же и М.Надточий. Каждый месяц лаборатория получала спирт для промывки приборов. За несколько дней до получения спирта телефон не умолкал, а потом несколько дней шла пьянка.

     В августе я поехал в Херсон на испытания траулера. Строителем траулера был Витя Шляхман. Вечером после выхода в море трезвыми были рулевой, механик из приемной команды и я, снимавший в это время показания дизелей.

     В сентябре я уехал в Ленинград на защиту диплома. Из ЦКБ туда поехали Т.Головко, В.Луцкий, М.Надточий, Г.Базилянский. С завода защищались А.Шиленко, М.Шкловский, Я.Коган. Вместе с Шиленко мы заканчивали судостроительный техникум.

     В это время в Ленинграде проходил закрытый процесс над студентами и аспирантами разных вузов, которые считали, что мы строим не тот, не ленинский социализм. Об этом нигде не сообщали, нам рассказал один студент, член ЦК партии Украины.

     В конце января, защитив диплом, я вернулся в Киев. Поработал в секторе несколько недель и ушел в отпуск. Вернувшись на работу, я узнал, что нас ждет очередная реорганизация. С 1-го апреля начальником сектора становится  Л.Шапошников. Сектор будет заниматься только расположением рыбообрабатывающего оборудования. Создается отдел под началом Б.Бермана из двух секторов, нашего и холодильного. Ю.Ковальчук переходит начальником сектора в механический отдел, он не захотел заниматься обработкой рыбы. Боря Берман до этого работал начальником отдела химического машиностроения. Но после отставки Н.С.Хрущева закрыли совнархозы и восстановили ряд министерств, в том числе наше Министерство судостроительной промышленности. И свернули непрофильные отделы в нашем ЦКБ.

     Когда я занимался в вечернем институте, то возвращался домой поздно и поздно ужинал, а утром завтракать не хотелось. Я брал завтрак с собой и ел его на работе в 10 часов. Это очень не нравилось Ю.Ковальчуку, он считал, что перекусывать надо только в 11 часов, во время зарядки. Наша борьба закончилась тем, что он сам стал завтракать в 10. На мой очередной день рождения Л.Зейгермахер подарил мне папку и с ней стихи:

     Конструктор наш любил покушать,

     Носил он завтраки с собой.

     С его зеленою авоськой

     Знакомы все на проходной.

     Теперь носить он будет папку,

     Ее вместимость три кило.

     Пускай же думают в отделе,

     Что это книги у него.

Но эту папку приходилось оставлять на проходной, в отдел с ней не пускали.

В 1963 году построили мост через залив на Рыбальский остров, где мы работали, и пустили автобус №71. Он ходил через весь город, от Чоколовки на наш остров. Ходил он редко, сесть на него было непросто, он был всегда переполнен. Зато теперь не надо было ездить на катере через залив.

     Когда создали новый отдел, в нашем секторе работали Л.Горелов, Л.Николаева, Н.Дрыгина, В.Полещук, Люда(не помню ее фамилию), Р.Дубинский, Ю.Вольфсон, П.Шатов, Ваня Сиваш, В.Кукулинская, В.Гороховская. Вскоре добавились В.Винник, Н.Зубанева.

     В тот период шла достройка первого морозильного траулера с кормовым тралением, проектировались траулера с бортовым тралением в морозильном и рефрижераторном вариантах, тунцеловы для Сенегала. Леня Горелов занимался в основном палубным оборудованием, а я – морозильным.

     Осенью 1966-го я женился. Свадьба проходила в столовой на улице Коминтерна. Помню, там хорошо танцевал и пел еврейские частушки Юра Вольфсон, танцевала жена Вили Винника Галя и жена моего однокурсника Лазаря Мандельблата Вера. Виля сейчас в Америке, Юра – в Австралии, а Вера до сих пор руководит труппой Театра музыкальной комедии в Киеве, ее сын с семьей живет в Канаде.

     В январе 1967-го я уехал в командировку Севастополь-Керчь-Астрахань. А когда вернулся, оказалось, что наш отдел переехал на территорию завода, там же на верфи. Я в это время занимался модернизацией воздушных шкафов, мне выделили бригаду – Г.Лылов, И.Белоцерковская, И.Сиваш и другие. К нам пришел в сектор Л.Коген, он занимался разработкой рабочего проекта тунцелова. Винник проектировал рыбомучную установку. Кроме этого, отдел занимался проработкой и привязкой различных морозильных аппаратов на траулера. Как-то по нашему проекту изготовили бункер для рыбы, который оказался гораздо больше отведенного ему помещения, и мы получили брак-акт на 1,5 тысячи рублей. Л.Шапошников возмутился и сказал, что если б акт был на 20 рублей, то заплатили бы без разговоров, а так не будут. Началась бурная переписка, в результате завод в Хабаровске ничего не получил.

     Как-то мне пришлось заняться вопросом, почему плохо держится изоляция в трюмах судов. Я изменил марку клея. Вскоре с завода пришли с претензией, что от нового клея их рвет. Я разобрался, оказалось, что в старом клее содержался спирт. А какая же работа без спирта?

     В секторе холодильщиков и.о. начальника сектора был Ю.Плешкановский. Начальник сектора С.Вольков пошел временно строителем судна с СПГГ. Он не уважал Плешкановского, считал его в основном специалистом по футболу. Когда Б.Берман стал начальником отдела, он начал брать Плешкановского на все совещания. Руководству он понравился. В этот период испортились отношения завода с ЦКБ, и главный инженер завода хотел от ЦКБ избавиться. Начали строить для ЦКБ здание. Тогда прошла первая переквалификация всех сотрудников. Целью ее было выяснить, кто из сотрудников остается в ЦКБ, а кто на заводе. Процедура была не очень приятная, хотя я прошел ее успешно, и даже получил повышение. В дальнейшем такие комиссии проходили на уровне начальников отдела, а не руководства ЦКБ.

     Как-то Л.Горелов поехал в командировку в Москву, там у него произошла стычка с Г.Дубским, а тот был злопамятным. И не давал ему ходу. Прошло лет десять, они вместе оказались в море, и Дубский изменил свое мнение. Горелов стал в его глазах уважаемым человеком и чуть ли не другом.

     Когда мы работали на территории завода, к нам в отдел зашел  Саша Монахов. Он был тогда замом начальника ЦКБ по хозчасти, и дал для отдела механическую машинку для заточки карандашей. Вдохновленные этим чудом техники, Виля Винник и Петя Шатов стали сочинять оду, к ним присоединился Леня Горелов. Вместе они выпустили стенную газету, назвав ее «Дадзыбао». Помню стихи Горелова:

    Был механиком когда-то,

    Болт и гайку рисовал.

    Получал свою зарплату,

    Горя-горюшка не знал,

    А под праздник-выходной

    Выпивали по одной.

    Словом «шкерщик» обозвали,

    План усиленный нам дали.

    Это, братцы, я не знаю,

    Это, братцы, не учил.

Точилка работала плохо, скоро она куда-то пропала. Потом ее с меня списали.

     В 1967 году в ЦКБ приехала комиссия во главе с главным конструктором главка Авдеевым. Результатом ее работы стала так называемая «культурная революция».Сняли ряд начальников секторов и отделов, прислали других «для усиления». В будущем многие из них оказались алкоголиками. Тогда появилась частушка:

    Сныткин, Шашкин и Пашута

    Не кончали института.

     На этой волне пострадал Б.Берман, его сняли с должности начальника отдела и назначили руководить сектором морозильных аппаратов. Начальником отдела стал Плешкановский.

     Реорганизация должна была коснуться и высшего звена ЦКБ, предполагалось, что начальником станет Г.Дубский, а главным инженером – присланный Н.А.Якшин. Когда этот слух распространился, Гнездилов распоясался и стал прилюдно хамить Байбакову. Кончилось тем, что главный конструктор Соколов отругал Гнездилова и выгнал из кабинета. Но министр решил не трогать Байбакова, возможно, не без помощи Скуратовского. В один прекрасный день в Москву вызывают Байбакова и Дубского. Дубский ждал своего назначения начальником, а Байбаков был в курсе дела. Дубского сняли с должности главного инженера и назначили главным конструктором. Он часто об этом вспоминал и возмущался, что Байбаков его не предупредил. Вскоре Монахова снимают с должности зам.начальника ЦКБ и назначают на его место Скуратовского.

     Новый 1967-й год ЦКБ встречало на Рыбальском острове в последний раз в заводском клубе. Я с женой тоже приехал, но жена была нездорова, и мы скоро ушли. Выйдя из клуба, мы обнаружили, что идти невозможно, страшный гололед и автобусы не ходят. Мы с большим трудом добрели через мост к трамваю.

     В начале марта 1967-го выпал обильный снег и обрушилась крыша стапеля, состоящая из бетонных плит. Было повреждено много судов. Обошлось без жертв, дело происходило в обеденный перерыв. Обычно я в это время ходил на судно, но что-то меня задержало в отделе.

     В октябре 1967 года наша специализация переехала на улицу Коминтерна. Главным специалистом назначили И.Шульгина. В специализацию вошли два отдела – наш и машиностроительный. Наш отдел получил две комнаты на третьем этаже.  Для меня переезд оказался очень кстати – я успевал в обеденный перерыв сбегать на молочную кухню за детским питанием для сына. И дорога на работу занимала теперь 5-7 минут.

     В июне 1968 года я поехал на обслуживание креветколова для Кувейта в город Сосновка на реке Вятка. Город был по сути рабочим поселком при заводе, других предприятий там не было. Так как это было единственное место для работы, на заводе соблюдали дисциплину, все ходили в касках. Поселили меня в доме, который принадлежал пожарнику. Большая комната служила гостиницей, она разделялась простыней на мужскую и женскую половины. Раз в два дня дом оглашался воплями – это вернувшийся с работы пожарник избивал жену. Среди командировочных были морские офицеры, пожарник приставал к ним со словами: « Ты спал с моей женой, давай три рубля!»

     Как-то в обеденный перерыв мы втроем – я, Леня Коген и В.Кирсанов – зашли на наше судно и сфотографировали морозильный аппарат, который предстояло разрабатывать Л.Когену. А Кирсанов вскоре стал фотокорреспондентом.

     Этот проект нужно было построить очень быстро. Для него заказали холодильно-морозильный комплекс в Норвегии. Мы обратились к фирме-изготовителю с просьбой поспешить, мы надеялись получить оборудование в лучшем случае через год-полтора. А фирма ответила, что все будет готово через три месяца. Для нас это было удивительно, у нас все растягивалось на два-три года. Судно построили быстро, но его заказчик обанкротился, судно осталось в Союзе. Его отправили на промысел к берегам Африки, оно себя окупило за один рейс. Было решено построить серию креветколовов.

     В тот период мы модернизировали траулер с кормовым тралением. Он имел зауженную рубку, за что получил прозвище «мини-юбка». На нем стояла линия конвейеров, на мой взгляд она была сделана плохо. Я пытался доказать это Л.Шапошникову, даже привлекал начальника отдела, но Л.Шапошников был очень упрямый. Когда Шапошников уехал в очередную командировку ( он утверждал, что кроме него никто не справится и ездил часто, пока начальнику отдела Плешкановскому это не надоело), я переделал линию и стал ожидать неприятностей. Когда Шапошников вернулся, его вызвали к руководству, отругали за линию и велели ее переделать срочно. Когда он узнал, что это уже сделано, то очень обрадовался и побежал докладывать. Так что я отделался легким испугом.

     Вскорости отдел переехал на пятый этаж, там я и работал, пока не ушел.

В 1968 году в Ленинграде состоялась выставка «Инрыбпром», которая показала, как мы отстаем в этой области. Приняли ряд решений по созданию нового оборудования.Среди прочего был рыбонасос, ящик для рыбы и т.д.

     Зимой 1969 года я летал в командировку в Хабаровск. На обратном пути самолет посадили в Иркутске и продержали нас там восемнадцать часов без объяснений. Уже в Киеве я узнал, что в тот день были бои на острове Даманском.

     В Хабаровске на заводе я заметил, что они изготавливают те же машины, которые поступают для судов Хабаровского завода из Эстонии, из Пярну. По приезде в Киев мы отменили для Хабаровского завода поставки из Пярну и заменили на местные. Но вмешалась Москва и велела поставлять машины из Хабаровска для всей европейской части СССР. Как выражался позднее В.Черномырдин: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

     Летом Л.Горелов ушел в море на четыре месяца, оставив свою работу по сейнеру-траулеру. Для ее окончания привлекли В.Винника из сектора морозильных аппаратов, которым руководил Б.Берман.

     Этот сектор разработал роторный морозильный аппарат, который установили на большом морозильном траулере. Для испытаний нужен был представитель от ЦКБ. Начальник отдела  И.Шульгин заявил, что ему некого послать, у него одни евреи. Главный инженер велел послать человека, невзирая на это. И послали Вилю Винника в море с заходом в иностранные порты. За всю историю ЦКБ в море с заходом «в загранку» ходили два еврея – Виля Винник и Борис Лейнов.

     Из нашего сектора постоянно кто-то ездил в командировки в «рыбные» места. Оттуда привозили разные рыбные деликатесы и устраивали дегустацию с выпивкой. Это приводило в восторг Ф.Салтанову, которая одно время у нас работала. Потом она перешла в издательский отдел.

     Когда ЦКБ отделилось от завода, на него набросились общественные организации. Нас стали направлять в народные дружины. Одно время мы дежурили на площади Богдана Хмельницкого, потом на улице Чкалова.

     Часто посылали в подшефный совхоз на уборку урожая. Как-то мы с В.Полещуком, А.Левицким и Ю.Вольфсоном сортировали картошку. Затем она оставалась в поле под дождем, через пару дней мы ее сортировали опять. В селе, где мы жили, стояли хорошие каменные дома, но жили в них в основном старики-инвалиды, остальные сбежали в город. Даже скот пасти было некому. И коров пас Г.Елкинд, который проходил у нас в ЦКБ преддипломную практику. Кормили нас бесплатно, деньги за питание вычитали из заработка в совхозе. Потом это отменили – мы слишком мало там зарабатывали.

Когда мы возвращались из совхоза, нам сообщили, что в ЦКБ выступит В.Высоцкий. Мне повезло, я был на его концерте. В то время я увлекался бардовской песней, собирал магнитофонные записи.

     В 1970 году профоргом отдела стал Чишков. Как-то он предложил пойти отделом в ресторан. Но для ресторана нужны были деньги, а лишних не было ни у кого. Профорг сказал, что деньги валяются под ногами, а нам лень их собирать. Оказалось, что в ЦКБ, как и всюду, проводятся различные конкурсы, но никто не хочет в них участвовать. Наш отдел включился, и мы стали получать маленькие премии и накапливать их в отделе. А потом все вместе, с начальником во главе, пошли в ресторан «Днепр». В первый и в последний раз.

     В тот период к нам в сектор пришли А.Некляева, Толя Пильчук, З.Выдыш. Некоторое время работала М.Осинская, но потом сбежала к холодильщикам.

Мы занимались тогда многим: модернизировали траулер с бортовым тралением для Петрозаводска, проектировали транспортный рефрижератор, мотобот для базы «Восток», судно для очистки портов, тунцелов, пресервные суда для Балтики и Дальнего Востока. Некоторое время я по тунцелову обслуживал завод «Ленинская кузница». На заводе руководителем бюро был С.Вольков. В дальнейшие тридцать лет я не вел проектов для этого завода.

     В 1970-м году вышел приказ по министерству о передаче разработки морозильных аппаратов заводу «Ленинская кузница». На заводе создали специальный отдел. Должность начальника предложили нашему начальнику отдела И.Шульгину, но он отказался. До этого аппаратами занимался сектор Б.Бермана, он входил в отдел №42. Горизонтальными плиточными аппаратами ведал Л.Коген, а роторными – В.Винник. В секторе Бермана тогда работали наши сотрудники В.Полищук, Н.Дрыгина, П.Шатов, В.Винник, Л.Коген. Когда этот сектор расформировали, они вернулись к нам.

     В октябре 1970-го повысили категорию ЦКБ, соответственно изменились должности. Появились конструкторы третьей категории, и все вышестоящие категории понизились. Так, я с ведущего конструктора снова стал конструктором первой категории, и в этой должности проработал всю жизнь. Правда, одновременно нам всем повысили зарплату.

     Отменили должность главного специалиста, сектор морозильных аппаратов влили в наш и Б.Берман стал замом у нашего руководителя сектора Л.Шапошникова. Как-то начальник отдела И.Шульгин поспорил с парторгом, он вообще был вспыльчивым. Начальник ЦКБ сказал, что в бюро два бузотера – И.Шульгин и Л.Шапошников. Это стало сигналом для парторга. Когда И.Шульгин вспылил, то написал сгоряча заявление об уходе, это было в конце рабочего дня. Утром он пошел забрать заявление, но было уже поздно – за это время успели издать приказ о его увольнении и назначении нового начальника отдела, Ю.Плешкановского. Нужно отдать должное И.Шульгину, он после увольнения за три года защитил диссертацию. Он всю жизнь писал авторские свидетельства. Как-то мы с ним встретились в метро, он признался, что имеет более пятидесяти свидетельств. А вообще работать с И.Шульгиным было хуже, чем с Ю.Плешкановским, он чуть что начинал бегать и кричать: «Жажду крови!» Держать удары от начальства он совсем не умел. При Ю.Плешкановском климат в отделе был лучше. Он держал удары сверху, но никогда не боролся за повышение зарплаты сотрудникам и никогда не интересовался, почему человек увольняется. В партию он вступил с большой неохотой, но в период перестройки не помчался сдавать свой партбилет, от отличие от партийного активиста Гнездилова и многих других.

     В 1971, в конце года, я поехал в Клайпеду на испытания рыбонасоса. Все члены комиссии уже были на месте, за исключением представителя от завода «Ленинская кузница» Вити Луцкого, моего однокашника по институту. Завод должен был делать часть оборудования.

     В городе я случайно встретил Борю Хайтина, он в то время занимался на заводе морозильными аппаратами. Я предложил ему принять участие в испытаниях, он согласился, и я согласовал это с руководством. Испытания шли в доке, на высоте более десяти метров. Погода стояла плохая, дождь и сильный ветер. Местные опасались, что члены комиссии откажутся работать в таких условиях, это значит, прощай премия и завода, и ЦКБ. Поэтому каждый вечер после испытаний нас ждал графин спирта и закуска. Все дела пришлось вести мне как заму председателя, сам председатель был из Калининграда и занимался своими домашними делами.

     Во время испытаний мы поднимали шланг с водой на различную высоту. Я предупредил всех, что отдавать команды будет представитель здешнего завода. Но однажды не выдержал один из членов комиссии, и шланг упал с высоты более двадцати метров. К счастью, рабочий внизу успел отскочить. Иначе его бы убило, а мы имели бы крупные неприятности.

     Когда завершили испытания и подписывали протоколы, появился и В.Луцкий. Он сказал, что болел. После подписания был банкет, и в тот же вечер мы поехали домой. В поезде В.Луцкого не оказалось, потом он сказал, что проспал. Вскоре он ушел с завода из-за своих «болезней». Потом он преподавал труд в школе №25.

     В начале 70-х наша сотрудница Лариса Вользон (Шешковская) отдала в отдел свой старый холодильник. Это оказалось очень удобно, в нем мы стали хранить свои завтраки. Дальше – больше, там оставляли покупки, сделанные в перерыв, и пайки. Но холодильник на ночь отключался, так как ЦКБ обесточивали в конце рабочего дня. Если продукты забывали забрать домой, они утром воняли.

     Как-то летом 1972-го ко мне подошел А.Левицкий, мы с ним работали по креветколову, и сказал, что ему надо уйти. Я никогда не вдавался в подробности. Как только он ушел, появляется начальник отдела кадров и спрашивает его. Я сказал, что он на заводе. Тут прошел слух – Левицкий уезжает в Израиль. Через пару дней было собрание, и Б.Берману пришлось «клеймить» А.Левицкого, что он сделал с большой неохотой. Через шесть лет они встретились в Нью-Йорке. Охотно поливал Левицкого Климачев, на ближайших выборах он не прошел в профком.

     Где-то в это же время была свадьба Ю.Вольфсона. На свадьбе присутствовал парторг И.Чубенко. Там он встретил жену Л.Шапошникова, которая была завучем школы, где учились его дочки. Обе шли на медаль. С тех пор Шапошников стал неприкосновенным, а ранее парторг хотел от него избавиться.

     В этот период  мы разрабатывали пресервно-свежьевой траулер для Клайпеды, сейнер-траулер с контейнерами для Черного моря, траулер с пересыпкой рыбы льдом, морозильный траулер с плиточными аппаратами, креветколов-морозильщик.

     Вдруг возникла проблема при достройке тунцеловов. Если неожиданно останавливались насосы, заполнявшие цистерны для охлаждения и замораживания тунца, то судно могло перевернуться. Чтобы этого не произошло, решили поставить шары, как в туалетных бачках. Попробовали использовать детские мячи, но они сморщивались, как и металлические. Тогда в шары вварили ниппель и подкачали, все уладилось. Оказалось, что когда шары попадали в холодную воду, воздух в них сжимался. Впоследствии формы для отливки шаров использовали для изготовления могильных украшений.

     В 1973 году меня послали в Калининград на курсы повышения квалификации по переработке рыбы для помощников капитанов. Там каждому выдали книгу по гражданской обороне на судах, мы ее держали в общежитии в тумбочках. А в ЦКБ такую книгу выдавали только тем, кто имел допуск, и выносить ее из первого отдела запрещалось.

     В августе этого же года я вышел в море на испытания рыбонасоса. Одновременно на испытания триплекса (устройство для выборки невода) пошли Ю.Ипатов и Ф.Черноморский. После выхода в море объявили учебную тревогу. По тревоге собрались только члены комиссии, вся команда была пьяная. Мы ловили рыбу за 82-м  градусом северной широты, за Новой Землей. Льда в море уже не было, только с островов сползали льдины. Солнце не заходило круглые сутки. Штормило, а я плохо переносил качку. Еще был неприятный момент – на нас часто пикировали наши истребители.

     Мы испытали применение электричества при ловле рыбы, один полюс устанавливали на рыбонасосе, а другой – поодаль, в сети-кошельке. Рыба устремлялась к насосу. Потом это стали применять серийно.

     При разработке рыбцехов стали применять макетирование. Первый макет сделали в масштабе 1:10, потом стали все выполнять в масштабе 1:5. А когда я был в Клайпеде на заводе «Балтия», там сделали макет рыбцеха в масштабе 1:1. Качество выпускаемых чертежей улучшилось.

     Еще в году 1970 я был в Клайпеде в рыбном порту и познакомился с начальником техотдела базы. Он пригласил меня посмотреть новый Супер-Атлантик, большой рыболовный траулер производства ГДР. На нем я впервые увидел мотор-барабаны. Это когда электродвигатель вместе с редуктором вставляют в барабан транспортера. При этом экономится много места, что очень важно в ограниченном пространстве рыбцеха. На протяжении двадцати лет мы пытались внедрить мотор-барабаны, параллельно с нами этим же занималось ЦКБ «Восток» в Ленинграде. Но не смогли. И только благодаря конструктору «Ленинской кузницы» Миле Салганику на судне, сдаваемом в 1999-2000 годах, удалось поставить мотор-барабаны производства Киевского редукторного завода.

     В 1974 году фортуна повернулась к нашему сектору. В ЦКБ, как и всюду, постоянно распространяли билеты денежно-вещевой лотереи. И тут Виля Винник выиграл машину «Москвич». Я, который никогда ничего не выигрывал, вдруг выиграл десять рублей. Леня Коген совместно с Б.Берманом и И.Шульгиным получили хороший гонорар за свое авторское свидетельство. И мы после субботника 22-го апреля пошли в шашлычную на Владимирской горке. Потом на этом месте был построен новый Музей В.И.Ленина.

     Когда мы пришли, там уже сидела одна шумная компания, они громко разговаривали, хотя у них на столике стояли только две бутылки. Примерно через полчаса к нам подошла официантка и предупредила, что если мы не перестанем кричать, нас выведут. Я встал и почувствовал, что ноги меня слушаются плохо. Я себя пересилил и заказал всей нашей команде кофе. После кофе мы пришли в себя и пошли на Крещатик дозаправиться вином.

     У нас в секторе отмечались различные мероприятия. Начиная с 1972-го года мы все междусобойчики, кроме дегустации, перенесли на квартиры или на дачи. Часто в праздники к нам присоединялись сотрудники холодильного сектора, я помню Леву Рабиновича, Ларису Вользон, Маю Осинскую. В 1984 году приехала из заводского пионерлагеря, где она работала летом, Н.Дрыгина – она хотела отметить в секторе свой юбилей. В это время за выпивки на работе строго наказывали, и наш начальник Л.Шапошников очень боялся. К счастью, все обошлось. А Ю.Сибгатулина за подобное уволили с работы.

     После 1991 года выпивки в секторе возобновились. Дома у сотрудников уже не собирались, так как появилось много новых людей.

     В 1975 году я снова попал в Сосновку на сдачу креветколова. За прошедшие семь лет успели построить гостиницу, а в ближнем городке Вятские Поляны – мотоциклетный завод. Часть работников перешла туда, и в Сосновке возникли проблемы с кадрами.

     Главным конструктором проекта креветколова был А.Кучук. Когда я приехал, он заявил, что по случаю приезда полагается ставить бутылку. То же повторилось с другими, потом мне это надоело, и я перестал участвовать в попойках. Скоро приехал начальник ЦКБ и пьянки прекратились. Как-то мы пришли на завод в субботу и обнаружили, что судно лежит на боку. Оно не опрокинулось только потому, что было привязано к дебаркадеру. Оказалось, что в него попала вода через открытый иллюминатор.

     В новой гостинице решили покрасить пол в вестибюле, и мы ходили в свои комнаты через окно. Окно состояло из двух частей, узкой и широкой. Все пролезали через узкую часть, кроме Наташи из отдела электриков, у нее была слоновая болезнь и она застряла. В.Слободской с трудом вытолкнул ее обратно, и для нее открыли широкую часть окна. Через несколько лет она вышла замуж в г.Петрозаводск за главного регистра, у нее родился ребенок.

     Вообще было тогда очень жарко, и сдача была не слишком приятная – судно готовили на выставку, поэтому все доработки встречали в штыки. Были проблемы и по моей части. В сентябре меня снова вызвали на сдачу этого же судна, уже в Клайпеду. Когда я приехал, там уже находился председатель приемной комиссии Левин. Оказалось, что на выставке Левин показывал суда, а зам главного инженера его грубо выгнал с нашего судна. В ответ Левин не допустил его на сдачу судна.

     В Клайпеде я легко решил возникшие ранее проблемы, но возникла новая. Левин привез новую тару для заморозки креветки, и она оказалась немного больше старой. Я нашел выход – приварить пруток к старым ящикам, куда укладывалась тара. Сначала пруток не приваривался, оказалось,что сварщик неверно начинал варить. Через пять лет я приехал на «Инрыбпром-80» и встретил Левина, он был руководителем выставки. Он встретил меня приветливо и хорошо отозвался о моей работе в Клайпеде. Кстати, хотя я был в Клайпеде более двадцати раз, мне ни разу не удалось там  искупаться.

     В те годы произошли некоторые изменения в чертежном хозяйстве – ввели так называемое «бездефектное проектирование». Оно заключалось в том, что изменили формат листов, а спецификации к рабочим чертежам стали писать на отдельных бланках. Это резко увеличило расход бумаги и прибавило работы издательскому отделу. Возможно, это было хорошо для крупносерийного и массового производства, но не у нас.

     Стали применять новую множительную технику, которая позволила отказаться от копировки чертежей. Для улучшения товарного вида чертежей стали использовать различные готовые этикетки, угловые штампы, которые наклеивали на чертежи, переводной шрифт. Для чертежей стали вместо ватмана использовать лавсановую пленку.Подложив под пленку чертеж, его можно было копировать.С 80-х годов появились тонкие стержни 0,5 мм для цанговых карандашей, они заменили прежние деревянные. С конца 80-х стали понемногу переходить на компьютерную графику.

     С 1-го января 1976 года начальником ЦКБ стал Н.Якшин, а главным инженером – Б.Сычев. А.Байбаков стал главным конструктором проекта. Переход на новую должность оказался для А.Байбакова сложным, и возрас (70 лет) сказывался. Через несколько месяцев он заболел и скончался. За пару лет до этого сняли Скуратовского, это была темная история. В ней принимал участие М.Харитонов. Он сказал в райкоме что-то антисемитское, что вслух говорить не полагалось. В результате накрылась его партийная карьера, а вне ее он по работе ничего не стоил. Он поработал начальником сектора в отделе автоматики, затем его перевели в группу Е.Приймака, а где-то в 2000-м году он погиб, упав с балкона. После снятия Скуратовского приехал в ЦКБ начальник главка и отругал А.Байбакова за то, что он не защитил Скуратовского. Конечно, скажи Байбаков Харитонову хоть одно слово, тот выступал бы с других позиций. Это стоило А.Байбакову его должности.

     В этой связи я вспомнил историю, которую рассказал мне несколько лет спустя Ф.Розенштейн. В организацию, где работала его жена, пришел новый начальник. Он решил принять на работу еврея-специалиста, но начальник отдела кадров был против. Тогда новый начальник взял с собой кадровика и поехал к руководству, где заявил, что с таким кадровиком работать не может. А кадровик сказал вслух высокому начальству: «Вы же сказали, евреев не брать!» И руководству пришлось убрать кадровика.

     Как-то у меня украли готовальню, еще при Скуратовском. И он никак не соглашался ее списать. Когда после него на должность пришел А.Снегур, он посоветовал найти коробку от готовальни и ее представить к списанию. Вскоре состоялся в ЦКБ очередной субботник, мы убирали двор и обнаружили много ящиков со старыми готовальнями, приготовленными на выброс.

     Как-то нашему сектору предложили взять электрический арифмометр. Он громко стучал при работе, за него надо было отчитываться, как за 0,5 человека. Я тогда предложил купить десяток таких приборов и закрыть сектор. Избавились мы от этого чуда техники с большим трудом.

     Где-то году в 1976 были введены экономические зоны для ловли рыбы. Сразу возникли сложности – где и какую можно ловить рыбу? Было решено добывать криль в Антарктике. Его использовали для производства пасты «Океан». Во всем мире она была к употреблению запрещена – в нее входил в большом количестве канцероген хитин.

     ЦКБ стало проектировать установку для выпуска консервов «Креветка антарктическая», этим занимался В.Винник. Подключили несколько организаций, но впоследствии решили на наших судах эту установку не ставить.

     Весной 1976-го в Киеве было землетрясение с эпицентром в Румынии. К счастью, обошлось без разрушений, но паника была.

     В этот период к нам на работу поступили Света Цыганрук, Наташа Пащинская, Лена Величко. Мы разрабатывали судно для Ирана с эйрлифтной установкой, так как лов рыбы сетями на Каспии запрещен. Кроме этого, в работе были несколько типов сейнеров для Дальнего Востока и катамаран. Начали разрабатывать техпроекты унифицированных судов, чтобы использовать один корпус для различного типа судов.

     На судах, строившихся в Петрозаводске, нужно было установить линию по изготовлению пресервов. Для ее испытаний я трижды выходил в Балтийское море. Для этого нужно было пройти медкомиссию. Помню, пришел я к психиатру, а она с порога закричала, что справки не даст. Я обратился к главврачу, он спокойно заметил, что с психиатром такое бывает, и подписал все, что было нужно. На этом дело не кончилось – в отделе кадров базы потребовали, кроме обычной характеристики, еще справку из райкома, мотивируя тем, что я могу удрать за границу. Это при том, что испытания проводились в нейтральных водах. Я сказал, что я еврей и могу уехать за границу легально, не бросаясь в холодные воды Балтики. В море меня выпустили. На следующие испытания идти мне не хотелось, и я вообще никакой характеристики не привез. Но в кадрах мне заявили, что визу мне открыли на целый год и я могу выходить в море, когда понадобится.

     На испытании в море мы стали изготавливать пресервы из рыбы, взятой на берегу. При этом судно шло, не останавливаясь. Я поинтересовался, почему гоняют судно, если все можно сделать у берега. Мне объяснили, что тогда банка пресервов, которую продают государству, будет стоить намного дешевле. Я вспомнил высказывание В.Винника – это одна из причин, почему мы никогда не будем жить богато.

     На судне был технолог по переработке рыбы, она сделала для меня несколько банок пресервов из крупной салаки по спецрецепту – она добавляла в каждую банку две столовых ложки сгущенного молока. Получалось очень вкусно. Это увидели моряки и стали для себя заливать по целой банке сгущенки, а то и по две.

     Когда я был на последних испытаниях, мне рассказали, что в старой крепости напротив Клайпеды открылся морской рыбный аквариум. Я туда пошел. Аквариум был очень большой, там были  и пингвины разных пород. Они были такие забавные, что не хотелось уходить.

     В октябре 1977-го в Киеве выпал обильный снег, и можно было кататься на лыжах. Хотя на деревьях еще было много листьев.

     В 70-х годах я несколько лет избирался членом профбюро отдела. В то время отдел часто получал премии за сдачу серийных судов определенных проектов. Получалось, что эти премии получали только люди, участвовавшие в этих проектах. Я предложил составить график, чтобы премии доставались всем. Но профком меня не поддержал, им это было невыгодно. Лет через восемь я стал профоргом сектора,  и мы с А.Пильчуком этот метод внедрили.   

     В 1978 году я участвовал в сдаче пресервно-свежьевого траулера в Таллине. Было сложно, но интересно. По нашей части было много оборудования. На судне был установлен подъемник для подачи ящиков и бочек с рыбой в трюм и из трюма. Как-то мы его испытали под повышенной нагрузкой. После испытаний проектант подъемника вместе с приемщиком решили проверить что-то еще. Включили подъемник, прокатали и остановили. А он упал вниз вместе с грузом. Оказалось, что рабочий решил сделать профилактику и снял тормоз. Под подъемником находились цистерны с топливом, подъемник мог пробить их, но, к счастью, все обошлось.

     Как-то мы испытывали закаточную машинку для банок с пресервами. Для проверки качества закатки налили в банки воду и закатали. Провели испытания и ушли. На следующий день все банки оказались проколоты – рабочие решили, что в банках налит спирт.

     Главным конструктором на сдаче был Ю.Чвертко. У него с Ю.Плешкановским были неважные отношения, и он искал повод вызвать того на сдачу. На сдаче присутствовал начальник ЦКБ Н.Якшин и одно время даже начальник главка. Как-то я стоял в цеху с Женей Приймуком и решал какой-то вопрос. Женя был тогда замом главного конструктора и фактически разработчиком проекта. Появился начальник главка. Приймук его увидел и уполз на карачках, я остался. Начальник главка что-то кричал, я не прислушивался, только подумал, что попался под горячую руку. Он покричал и убежал, пожаловался Чвертко, что я только улыбался. Тот ответил, что у меня такая привычка.

Н.Якшина на сдаче интересовало лишь, чтобы мы поскорее закрыли все удостоверения. Как-то я встретил злого Якшина – судно уходило на испытания, а конструктора И.Косогорова не было. Он появился после ухода судна и сказал Якшину, что так уж вышло. Тот ничего не ответил. Потом я узнал, что они вместе учились в институте. У Косогорова был хороший голос, он учился сначала в консерватории, потом почему-то бросил. У меня с ним сложились хорошие отношения.

     Однажды вечером я и Л.Гольштейн поехали в гости к Б.Меню, он переехал из Киева в Таллин. В 1975 году я жил с ним в одном номере во время сдачи судна в Клайпеде. Его жену Лялю Заславскую я знал с давних пор. Боря рассказал нам, что несколько месяцев назад из Таллина в Америку уехал Борис Берман с семьей, что он до последнего дня работал. В Таллине евреев охотно брали на работу, в отличие от Киева.

     Когда испытания по моей части закончились, я и еще несколько человек поехали в Киев через Ригу. В Риге на вокзале мы стояли в очереди за билетами и разговаривали. Вдруг слышим: «Куда ни пойдешь, всюду встретишь киевлян!» Оказалось, это бывшая сотрудница издательского отдела ЦКБ. Вообще встреч подобного рода у меня было много. Так, в Клайпеде ко мне в номер подселили человека, который оказался однокашником Л.Приймака по нашему судостроительному техникуму. Там же, в Клайпеде , я много раз встречался с братом А.Белоцерковского, Захаром. Он когда-то работал на «Ленинской кузнице», и до сих пор живет в Клайпеде.

     В конце 1979-го меня вызвали в Клайпеду для решения вопросов на втором креветочном судне. Я зашел в гостиницу, где жили наши сотрудники, попросить, чтобы заказали мне пропуск, и застал картину, достойную кисти И.Репина. В комнате в разных позах валялись пьяные сотрудники. На ногах держался А.Кучук и Б.Ермаченко, который распиливал кусок янтаря. Тогда же в Клайпеде я после долгого перерыва встретил Ю.Вовка, он сильно сдал. Он спросил у меня дорогу к какому-то магазину, я показал. Больше я его никогда не видел.

     Не успел я вернуться домой из этой командировки, как Н.Якшин потребовал, чтоб опять послали меня, мотивируя тем, что видел меня в деле. Но я заболел и не смог поехать.

     В то время на трех заводах строили сейнер-траулер по нашему проекту. Решили, что конвейера для всех будет изготавливать один из этих заводов – Волгоградский. Разработали документацию, изготовили стенды для испытаний. После испытаний директор Волгоградского завода от изготовления конвейеров отказался, и все осталось по-старому: каждый завод изготавливал сам для себя, как мог.

     Где-то в 80-х годах мы разрабатывали тунцелов для Союза. На нем планировалась установка лаборатории для контроля качества тунца, так как он накапливал ртуть. Я посетил несколько лабораторий в Киеве и выяснил, что подобные анализы у нас в Союзе требуют нескольких суток, а за границей – несколько минут. Заодно я узнал, что у нас речная и озерная рыба отравлена удобрениями, которые попадали в воду. Рыба их накапливала. Особенно опасна оказалась рыба из озер – там вода непроточная.

     На наших проектах мы стали устанавливать ленточные транспортеры. В Союзе выпускалась пищевая лента для транспортеров очень низкого качества. Поэтому мы заказали Институту резиновых изделий разработку новой ленты. Он это выполнил. Получив образцы, мы разослали их для испытаний в разные управления и получили восторженные отзывы и просьбы сообщить адрес завода-изготовителя. Но никакой завод не взялся за это, даже Госплан не сумел помочь. Много сил на ее внедрение потратил В.Винник.

     Когда ЦКБ приступило к разработке тунцелова, ко мне обратились с вопросом, не знаю ли я про арматуру из титана. Для охлаждения тунца применяли солевой раствор, а он очень агрессивный. Он быстро разъедал трубы и арматуру. Лет за десять до этого я был на выставке и оттуда привез проспекты по титану. Я стал их искать, но оказалось, что кто-то сдал их в макулатуру. Тогда за нее можно было купить дефицитные книги. Я не очень расстроился, решил, что все равно проспекты устарели. Когда я снова попал на выставку, то никаких материалов по титану не нашел – их успели засекретить!

     В тот же период разрабатывали кальмаролов. На нем были спроектированы и изготовлены на Хабаровском заводе титановые короба для транспортировки кальмаров. Все наши попытки внедрить титан на заводе «Ленинская кузница» не удались. Вообще любое новшество заводы встречали в штыки. Например, на «Инрыбпроме» В.Винник заметил напольные решетки из просечновытяжной стали. До этого мы применяли деревянные. Внедрить это новшество удалось только на кальмароловах. Потому что начальника соответствующего сектора В.Гензера на месте не было. Он не хотел принимать дополнительную работу.

     Разрабатывали мы также проект судна для лова черноморского шпрота, а проще говоря, кильки. На этих судах кильку перед закаткой в банки просаливали специальным образом, так как она была очень нежной. Минрыбхоз хотел заказать пятьдесят таких судов, потом согласился на двадцать пять.   Минсудпром согласился сделать пятнадцать. Когда начали изготовление, закончилась килька. Успели сделать десять судов, из них пять вернули на завод на переделку под другой вариант. На головном судне в 1983 году я выходил в море, это был единственный раз, когда я вышел в море на судне своего проекта. На испытаниях я был вместе с С.Завало. Судно было небольшое, и при пяти баллах укачало меня прилично. При лове кильки мы поймали двухметровых акул-катранов, осетров, белугу. Я даже не представлял, что в Черном море водятся такие крупные акулы.

Когда я вернулся с испытаний, начальнику ЦКБ не понравился протокол. В то время с тунцеловами были большие проблемы – их снимали с производства из-за плохих двигателей. Однако с судном для шпрота все закончилось успешно. Я ездил в Севастополь с Г.Устименко и подписали решение. Судно работало нормально, когда была рыба.

     В 1984 году не стало Л.Когена. В пятницу он был на работе, а в понедельник его хоронили. На похоронах был И.Шульгин. Когда возвращались, он признался, что был наверное плохим начальником. Вспомнил кранбалку, которую мы с П.Шатовым хотели запатентовать.

     В этот период ЦКБ разрабатывало морозильный траулер в корпусе пресервного для тропиков, морозильное судно для Каспия, ОСТ на затворы рыбных бункеров. ЦКБ чуть не попало опять в объединение с заводом «Ленинская кузница», но его директор И.Харченко не захотел.

     Со времен правления Андропова мы прекратили отмечать праздники и разные события в ЦКБ.

     У нас, идя в ногу со временем, создали при отделе группу товаров народного потребления. В нее вошли Ю.Юровский и М.Анищак. Из сектора забрали трубопроводы, в связи с чем ушли Н.Дрыгина и П.Шатов, еще раньше ушла в отдел информации З.Выдыш.

     В это время разрабатывался морозильный траулер с рыбомучной установкой. На нем и на судне для Каспия нами впервые были установлены конвейерные воздушные морозильные аппараты фирмы «LBH» из ГДР. Одновременно проектировали многофункциональное судно для Дальнего Востока. На нем планировалась установка сменных цехов-контейнеров различного назначения. В это время наш отдел упразднили, наш сектор и сектор машиностроения перевели в отдел устройств, под начало В.Стрельцова. На мой взгляд, это было вызвано двумя причинами. Главный инженер Ю.Чвертко не любил Ю.Плешкановского ( начальника нашего отдела ) и хотел ему досадить, а порторг Н.Климачев метил в начальники отдела.

     Когда наш сектор попал в отдел устройств, начались стычки между В.Стрельцовым и Л.Шапошниковым. Однако через пару месяцев создали отдел рыбомучных установок во главе с Н.Климачевым, куда с радостью ушел Л.Шапошников начальником сектора. Туда же ушел В.Винник и еще несколько человек. У нас начальником сектора стал А.Пильчук. Работы у сектора было много, почти в полтора раза больше, чем у всего отдела устройств. Отдел спокойно пользовался нашей трудоемкостью, а когда съел всю, а работа еще не была закончена, В.Стрельцов стал «воспитывать» А.Пильчука. Тот с цифрами показал, что отдел должен нам большую трудоемкость. Стрельцову это не понравилось, но он был вынужден выделить нам людей из других секторов. Они не имели опыта в разработке изделий машиностроения, после них приходилось нам переделывать. Но так как В.Стрельцов наседал, то А.Пильчук выбрал несколько изделий, спроектированных людьми Стрельцова, на которых не было наших фамилий, и запустил в производство. Если бы дошло до изготовления, разразился бы грандиозный скандал, там было много ошибок, и отделу бы не поздоровилось. Но как говорит поговорка, большевикам везет. Завод «Ленинская кузница» не стал делать проект, а для Хабаровского завода цех мы переделали. В дальнейшем наш сектор стал почти самостоятельным, о том, что мы в одном отделе, вспоминали только на собраниях. В.Стрельцов к нам заходил редко, он даже не визировал наши письма. Надо отметить, что В.Стрельцов повысил зарплаты сотрудников нашего сектора до уровня своего отдела и всегда помогал в решении личных вопросов.

       В этот период стали расти зарплаты, но вместе с ними росли и цены, так что жизнь лучше не стала. На предприятия привозили промтовары и продовольственные пайки, но их было меньше, чем желающих. Я был профоргом сектора . Чтоб соблюсти справедливость, я установил очередность получения и на каждого завел специальную карточку, где отмечалось, что и когда человек получил. Благодаря этому недовольных почти не было.

     Я решил, что нужно периодически фотографироваться всем сектором, чтоб осталась память. В первый раз я потратил на сборы сотрудников несколько дней – то некоторые отсутствовали, то не так были одеты. Когда получили фото, ко мне стали подходить бывшие сотрудники нашего сектора, интересовались, почему я их не позвал. В дальнейшем все охотно фотографировались, это вошло в обычай и продолжалось до 1996-го года. Как-то В.Гороховская заметила, глядя на фотографии, что шесть лет ходила на работу в одном и том же платье.

     Сотрудников ЦКБ обслуживала заводская поликлиника, это здорово экономило наше время. Записаться к врачу можно было по телефону. Квалификация врачей была довольно высокой. Где-то в 1984 году сменился главврач. Он решил провести реорганизацию и выгнать старых врачей, в основном евреев. Многим сотрудникам, особенно хроническим больным, это не понравилось. Возникла инициативная группа, написали письмо в газету. Оттуда приехал корреспондент, он встретился с членами группы. От нашего отдела были В.Винник и Л.Зубрицкая. Виля Винник вернулся с этой встречи расстроенный, он не надеялся на успех. Однако главврача скоро сняли!  Не знаю, что сыграло главную роль, тут возможны разные варианты. Одной из кандидаток на увольнение была врач Ситковская, ее муж оперировал нашего старшего сына, когда ему было два месяца. В это время он был уже профессором и домашним врачом в семье члена ЦК Украины. А жена этого члена была одно время любовницей первого секретаря ЦК В.Щербицкого. Все в жизни перемешано. Возможно, вмешалось еще что-нибудь.

     Тут подоспела борьба с алкоголизмом, я ее однажды тоже почувствовал. Я был на экскурсии на курорте «Марциальные воды» под Петрозаводском. Весь день лил дождь. К часу дня нас повезли обедать. Я захотел выпить 100 грамм, чтобы согреться, но в ресторане отказали – только с двух часов.

     В 1986 году произошла трагедия в Чернобыле, это случилось 26-го апреля. А 15-го мая я выехал в командировку в Петрозаводск, меня вызвал Г.Устименко. У меня с ним были хорошие отношения. Ехал я поездом через Ленинград. В поезде было очень много беременных, они уезжали подальше от радиации.

     В Петрозаводске у меня начало болеть горло. Г.Устименко организовал обследование командировочных киевлян, у меня оказался плохой анализ крови. Вообще в Петрозаводске был довольно высокий уровень радиации, туда достигали ветры с Новой Земли, где проводились испытания атомных бомб. Карелия занимала одно из первых мест по онкологическим заболеваниям.

     С радиацией я познакомился, когда был еще на курсах повышения квалификации в Калининграде. Нам рассказывали, что хотели применить облучение свежей рыбы радиоактивными изотопами для лучшей сохранности. Рыба действительно не портилась три дня. Провели анализы, вроде все в порядке. Уже собирались внедрить новый метод, но решили проверить на крысах. Крысы поели, но потомство у них появилось без шерсти.

     У нас в ЦКБ технологический отдел располагался как раз напротив изотопной лаборатории, где проверяли качество сварных швов. Там умерло за короткий срок пять человек – Женя Файнштейн, М.Факторович и другие. Не знаю, догадалось ли наше руководство, но вместо отдела там разместили склад.Правда, произошло это значительно позже.

     В этот период мы разрабатывали серию транспортных рефрижераторов различных размеров для перевозки бананов, контейнеровоз, суда для перевозки леса и т.д. По заказу «Ленинской кузницы» делали техпроект судна для Дальнего Востока. На нем предусматривалось два цеха, один морозильный рыборазделочный, второй для изготовления икры и тресковой печени в банках. Кроме этого, должна была быть лаборатория. Еще делали так называемую «халтуру», то есть модернизацию различных проектов.

     Как-то к нам в сектор зашел начальник сектора НОТ по фамилии Рот ( имени не помню) и объявил, что проводится конкурс на разработку новой структуры ЦКБ. Я сделал схему структуры, а Андрей Гладченко оформил ее в красках. Тут прибежал Б.Сычев и спросил, хочу ли я работать в его группе. Я ответил, что занят сейчас у Е.Приймука. Сычев спросил, кто еще из ведущих у нас есть и удивился, узнав, что всего таких трое. Сказал, что не знал, что наш сектор такой маленький. Когда я пришел на конкурс, то понял, в чем дело. До этого С.Завало делал небольшую модернизацию судна и создал группу, которая подчинялась ему непосредственно. Это понравилось другим главным конструкторам. Когда началось рассмотрение моего проекта преобразования ЦКБ, я стал критиковать эти попытки создать из одного КБ семь и на примере нашего сектора показал, что это приведет не к уменьшению, а к увеличению численности и к потере специализации. Человек не может быть на одном проекте электриком, на другом – механиком. Значит, он будет периодически становиться безработным. Я сослался на пример фантастов. У них специалисты хранились в холодильниках и размораживались по мере надобности, а потом опять отправлялись в холодильник.

     Выступил В.Гнездилов, руководитель технического комитета ЦКБ. Он был против реорганизации, так как опасался остаться без своего отдела. Руководил совещанием Ю.Чвертко. Он сказал, что вопрос требует дальнейшей доработки. На этом реорганизация заглохла.

     Как-то меня направили на заводскую верфь на совещание к главному инженеру завода. Кроме меня поехал Ю.Плешкановский, к тому времени начальник сектора в отделе В.Гнездилова. На совещании выяснилось, что заводу выделили бывшую МТС для постройки на этой территории заводского филиала по изготовления холодильного и морозильного оборудования. Проектировать будет институт ГИПРОВЕРФЬ, а мы должны дать чертежи оборудования, которое будет изготавливаться в филиале. Я решил дать материалы механизированного морозильного аппарата, разработанного Г.Герцык, как наиболее сложного. Этот аппарат начали разрабатывать мы лет двенадцать назад, но так как завод не хотел его производить, дело постепенно глохло. И только благодаря самоотверженному труду Гали Герцык его сделали, но не довели , отдали какому-то заводу под Ригой и тему закрыли. Когда мы с Ю.Плешкановским ездили в ГИПРОВЕРФЬ, он мне рассказал, что ему предлагали стать главным инженером ЦКБ, но он отказался. Возможно, потом он пожалел об этом.

     Так как вопрос о филиале встал в 1990 году, когда   уже началась перестройка и связанная с ней неразбериха, то дело кончилось ничем.

     В году примерно 1988-м сотрудников ЦКБ обследовали в поликлинике 4-го Главного управления. Оказалось, что расположение ЦКБ около пенициллинового завода в глубокой котловине плюс влияние Чернобыля плохо влияет на состояние здоровья. Нескольким сотрудникам в спешном порядке удалили щитовидную железу. Когда я спустя пару лет попал в районную больницу по поводу грыжи, там уже открыли большое отделение по удалению щитовидки, и оно было переполнено.

     В конце 80-х готовились к обновлению рыбного флота страны. Предыдущий бум рыбного судостроения пришелся на 60-е годы, а суда у нас эксплуатировались 20-25 лет. Наступило время массового списания старых судов. Правда, большую серию новых закупили в ГДР, «Атлантик-333». М.С.Горбачев в этот период сокращал оборонную промышленность, и судостроительные заводы освобождались от военных заказов. Для снабжения новых судов оборудованием мы стали готовить новую технику. В начале 1991 года мы с А.Пильчуком поехали в Ленинград на согласование финансирования нового оборудования. И вдруг неожиданность – для РСФСР все согласовали, а для других республик – нет. Сказали разделить им финансирование, отдельно на 1991 год и отдельно на последующие годы. Видно, уже тогда готовились к развалу Союза.

     Когда произошло  ГКЧП, я был в отпуске. Во втором квартале 1992-го года наш сектор перевели из промыслового отдела в рыбомучной, то есть обратно в наш старый 41-й отдел. Произошла реорганизация, начальником отдела стал наконец Л.Шапошников, а бывший начальник Климачев стал главным конструктором рыбомучных установок.  Производство рыбомучных установок сворачивалось, а наш отдел имел много работы в связи со строительством судна для Дальнего Востока. Нужно было разработать много машиностроительных изделий. Л.Шапошников успел поработать в новом качестве всего один месяц и ушел в отпуск, очевидно, уже чувствовал себя плохо. Через пару недель его не стало. Начальником отдела стал А.Пильчук. Ряды отдела стали редеть.

     Мы, кроме судна для «Ленинской кузницы», занимались переделкой судна для Хабаровска, проектировали цеха-контейнеры по выпуску хлеба, копченой рыбы, растительного масла, для хранения мороженой продукции. Но все эти работы окончились ничем.

     В 1993 году я поехал в село Триполье на испытание морозильного аппарата. Это был последний аппарат, который разработал Б.Хайтин. Мы жили там на двухпалубном пароходе «Некрасов», в 1954 году я проходил на нем плавательскую практику, когда учился в техникуме. Тогда это была первая навигация нового судна.

     В нашем секторе тогда работал В.Атаманчук. Работал он плохо, старался увильнуть от ответственности. Л.Шапошников и В.Винник относились к нему лояльно, а А.Пильчук сразу предупредил: если будет так работать, пусть уходит.

     Весной 1994-го умер мой отец. Он проработал в ЦКБ до 1976-го года, до 1970-го был начальником отдела. Не все подчиненные его любили , считали, что он редко повышал зарплату. Люди не знали, что когда он приходил к руководству со списками на повышение, то А.Байбаков говорил ему: «Повышать надо тех, кто может уволиться, а евреи никуда не денутся.» Отец, когда к нему направляли еврея, всегда брал его в отдел, независимо от того, подходил он ему или нет. Он знал, как трудно устраиваться евреям на работу. Отец использовал такой метод: он просил кого-либо из русских или украинцев ходатайствовать за еврея перед А.Байбаковым. Если веской причины отказать не было, человека принимали – начальнику было неудобно объяснять сотрудникам, что еврея он брать не хочет. Таким образом попали в ЦКБ А.Белоцерковский, Б.Людмирский и многие другие. Была у отца одна неудачная шутка, за которую мы его дома ругали. Если у кого-то из сотрудников рождалась дочка, он громко обзывал его бракоделом. Однажды ко мне подошла сотрудница А.Левшукова и рассказала, как они мечтали, чтобы у меня или у моей сестры Раи первой родилась девочка. Уж тогда бы они отплатили моему отцу! Вообще с Левшуковой была одна история. Она все время обращалась к отцу, чтоб он ее повысил. Но работала она неважно. Отец отшутился, что повысит ей зарплату, когда она выйдет замуж. Однажды она пришла и предъявила отцу свидетельство о браке. Пришлось идти к А.Байбакову и рассказывать, в какую ловушку отец себя загнал. И А.Байбаков ее повысил.

     В начале 90-го из сектора ушли А.Гладченко, Н.Пашинская, Э.Овшей. Летом 1994-го уволился А.Пильчук. Один день начальником отдела был Л.Приймак, но по совету В.Винника он отказался и предложил В.Пташника. Вскоре ушел В.Винник.

     Мы начали разрабатывать траулер для ловли и переработки трески, его должен был строить завод «Звездочка» в Северодвинске.

     Осенью 1994-го мне вернули деньги за ту часть проекта, что мы делали для «Ленинской кузницы». Задержка была вызвана тем, что кто-то «прокручивал» их в свою пользу через какую-то фирму. Я раздал эти гроши по списку тем, кто участвовал в работе и оставался еще в секторе, а остальные решили пустить на общее празднование Нового года. Их едва хватило на покупку одного килограмма буженины. Хотя деньги изначально были немалые, пока они дошли до нас, их съела инфляция.

     В конце 1995-го года уволился и уехал в Германию Л.Горелов. В секторе осталось четверо – я, Е.Величко, Т.Харченко и М.Оленский. В начале 1996-го мы приступили к проектированию краболова в корпусе морозильного траулера производства завода «Ленинская кузница». Работа была «левая». Руководить работой по нашей части Е.Приймук поручил мне. Для разработки проекта я с Леной Величко поехал на редукторный завод, чтобы выяснить возможность применения мотор-барабанов. Завод не отапливался, в конструкторском отделе сидел один человек. На заводе мы встретили бывшего сотрудника ЦКБ Соколовского, раньше он занимался прицепами для легковых автомобилей. Он был уже довольно пожилым человеком.

     Разработка креветколова была подспорьем для сотрудников, материальное положение многих было очень тяжелое. Однако строить судно не стали. Проектировали мы и рыбомучную установку для заводского траулера. Работа велась, пока было финансирование, потом и это забросили. В ЦКБ стал наезжать бывший начальник главка Подлесский. Он купил два завода – Ярославский и Хабаровский, он собирался для них сделать новый проект , используя имеющиеся корпуса траулеров. В ЦКБ этот проект вел В.Середа, я сделал для него несколько проработок. Кроме этого, с Н.Якшиным я ездил на выставку, встречаться с представителями фирм по оборудованию. Вообще в этот период мне часто доводилось сталкиваться с Н.Якшиным. В проекте у В.Середы основным было технологическое и промысловое оборудование, остальное оставалось по-старому. Только в этот период Н.Якшин стал понимать роль и значение нашего сектора. Но так как Подлесский «забывал» финансировать нас, работы скоро заглохли.

     В конце года по инициативе механиков было проведено собрание ЦКБ по доверию начальнику. В результате Н.Якшин ушел и  начальником стал Черненко. Он был директором завода «Ленинская кузница», затем министром судостроительной промышленности Украины, потом директором одного из заводов в Николаеве. Там произошла какая-то история, и его прогнали. Он стал потом руководить судоимпортом вместо Ю.Алексеева. В его бытность нашим начальником стало интенсивно уничтожаться ЦКБ. Часть здания освободили и сдали в аренду. Наш сектор и группа Н.Зайцева переехали в одну из комнат отдела устройств. В тот период разрабатывалось судно для переработки черноморского шпрота и еще одно судно на базе корпусов, имевшихся на заводе Петрозаводска. Главным конструктором был В.Бабий.

     В конце 1998-го года я как раз вышел на работу, помог Л.Приймаку закончить чертеж, и он уволился. В разработке судна для черноморского шпрота мне помогали Ф.Пискарева, М.Бледный и еще кто-то из группы Н.Зайцева.

     В 1999 году я работал на «Ленинской кузнице» по обслуживанию траулера-морозильщика, руководил группой конструкторов от ЦКБ П.Шулименко. На обслуживании были С.Хорько, Б.Ермаченко, Т.Желтенко и В.Суходольский. Строителем был Плуговой. Судно назвали «Иван Порошенко» в честь брата владельца нашего завода и шоколадного короля Украины Петра Порошенко.

     Я знал завод с 1954-го года. Когда я увидел его теперь, мне стало горько. В корпусном и трубопроводном цехах работало по одному пролету, народу было очень мало. Гальваническое отделение работало 2-3 дня в неделю, горячей цинковки не было вовсе. Механический цех состоял из одного участка, он располагался в помещении цеха морозильных аппаратов. Из технологов я встретил одного лишь Леню Меня, который когда-то работал мастером. В.Сопряжинский стал ответственным за технику безопасности на заводе, мы с ним иногда беседовали. На заводе я встретил М.Линнова, он работал в лаборатории, и В.Середу. Иногда около завода я встречал В.Гнездилова, он работал в какой-то иностранной фирме, занимающейся двигателями. Фирма располагалась в бывшем клубе завода.

     Меня вызвали по вопросу размещения оборудования. Судно начали строить в 1994-1995 годах, тогда же провели часть кабелей. Потом строительство заморозили на несколько лет. Когда стройку возобновили, то стали проводить новые кабеля, не сняв старые. В результате кабельные трассы увеличились в два раза. Приходилось смещать и опускать оборудование, часть оборудования заменили другим, все это требовало доработки. Понадобились различные шкафы, их подбирали из имеющихся на заводе. Работа двигалась медленно, ее выполняли рабочие, набранные на Херсонском заводе. Собственные уволились давно, часть ушла на соседний судоремонтный завод.

     Это судно по нашей части, пожалуй, было самым насыщенным. Там было много технологического оборудования, морозильный цех, консервный цех для тресковой печени, пресервный цех для красной икры, лаборатория. Когда я был здесь на обслуживании, мне часто вспоминались строки известной песни: «Последний раз запляшем мы на реях». Я понимал, что это мой последний проект.

     Старший строитель Плуговой пытался нас шпынять по старой памяти. Я заметил ему, что дожил до пенсии потому, что 25 лет не был на этом заводе, и слушать его выступления не хочу. Он унялся.

     В это время мост через залив не работал. Автобус ходил от Контрактовой площади вокруг завода. На территории завода работала небольшая столовая. Общее количество людей на заводе и на верфи доходило лишь до 1000, инженерный корпус зимой не отапливался.

     Летом 2000-го года я  закончил свою часть работ. После сдачи судно еще четыре года простояло в Херсоне. Это судно купила Россия, но никак не могла решить, кому его отдать.В результате попало оно в Мурманск, хотя предназначалось для Дальнего Востока. Так что икорное оборудование вряд ли понадобилось.

     Однажды летом 2000-го года я встретил Н.Якшина у колонки с артезианской водой. Он увидел меня и бросился целовать. Когда я приехал в Киев спустя год после отъезда в Германию и зашел в ЦКБ, Ю.Чвертко тоже меня целовал, видно это стало модно.

     В 2008 году я проезжал мимо здания, где было ЦКБ. Теперь там какой-то банк, здание свежевыкрашено, от ЦКБ и следа не осталось. Остался только якорь Холла перед входом.  

     Летом и осенью я почти не работал, иногда выходил на 2-3 дня в неделю. Правда, мне часто звонили домой главные конструктора и консультировались по телефону.

     В начале декабря 2000-го года меня вызвали на работу, и я работал без перерыва до самого увольнения в 2002 году. В комнате, где я работал, сидели: Ю.Ровный, М.Бледный, С.Джалиева, Г.Морозова, С.Хорько, Т.Опанасенко, Наташа из группы Н.Зайцева и В.Стрельцов. Работали по шесть-семь часов. Если было нужно, вызывали Г.Боряка и Ф.Пискареву.

     Вначале я делал техпроект рыбомучного цеха для нового варианта судна для Дальнего Востока. На нем вместо морозильного аппарата LBH поставили горизонтально-плиточный, судно нарастили по высоте. Строили его в Хабаровске, как и первое. Финансировала его Япония. Еще я участвовал в разработке судна с перевозкой рыбы в чердаках с пересыпкой ее льдом и в проекте судна для Китая. Суда предназначались для Дальнего Востоке, но строить их собирались в Китае, в Порт-Артуре. Оказалось, что постройка судна в Китае обходится на 2-3 миллиона долларов дешевле. Занимался я в это время еще переделками судна, строящегося в Северодвинске. В этот период В.Стрельцов возглавлял как бы отдел. Кроме нас, в него в него входили группы корпусников и обстройки. В нашей комнате постоянно происходили выпивки, по два-три раза в неделю. То дни рождения, то праздники, то приезд в гости бывших сотрудников. Когда никаких поводов не случалось больше недели, В.Стрельцов просто выставлял пару бутылок, и мы шли покупать закуску. Кроме этого, были дни согласования чертежей с Регистром. В этом случае В.Стрельцов и Ю.Ровный прихватывали пару бутылок водки, палку колбасы и пропадали на целый день.

     Работа приносила мне удовольствие. Я понимал, что больше работать мне не придется. Конечно, для В.Стрельцова я оставался чужаком. Он не вникал в мою работу, чертежи никто не проверял, я был и конструктором, и нормоконтролем в одном лице. Трудоемкость по моей части была большая, В.Стрельцов использовал ее для оплаты своих сотрудников. Если возникали нестыковки между мной и Таней Опанасенко, Стрельцов поддерживал ее, не вникая в суть. Но у нас с Таней вскоре установилось взаимопонимание.

     В конце 2001 года стали массово сдавать в макулатуру материалы из архива и техбиблиотеки. Так, увольнялся Б.Киржнер. У него был большой архив, который он считал ценным. На следующий день после его увольнения все пошло в макулатуру. Туда же отправились все материалы по рыбомучной установке. В общей сложности сдали около тонны бумаги, полученные деньги ушли на пьянки. Пир во время чумы, лучше не скажешь.

     Зимой ЦКБ практически не отапливалось. Хорошо еще, что зимы стояли мягкие. И наша комната выходила на солнечную сторону. Обедать я ходил вместе с М.Бледным в столовую Киевэнерго, напротив нашего ЦКБ.

     Летом 2001 года я участвовал в открытии памятной доски на доме по улице М.Горького 10, посвященной А.Байбакову. Собралось человек пятьдесят, был Ю.Плешкановский. Не было В.Гнездилова.

     Осенью 2001 года я получил вызов на ПМЖ в Германию. В марте 2002-го я ушел в очередной отпуск, и после этого уже не работал, только изредка заходил в ЦКБ,  работы уже не было.

     Где-то в мае наш отдел переехал в две маленькие комнаты на третьем этаже. В этих же комнатах размещался наш 41-й отдел, когда это здание только построили. Так жизнь совершила круг.

     Мне хочется еще раз вспомнить тех людей, с которыми я чаще всего работал, это тоже часть моей жизни. Это Лида Николаева, Зина Выдыш, Лена Величко, Юра Юровский, Петя Шатов, Наташа Пащинская, Андрей Гладченко, Валя Гороховская, Тамара Харченко, Рудик Дубинский и другие.

     А третьего ноября 2002-го года я уехал в Германию. Началась новая глава моей жизни.

     В Германии я играю в шахматы, читаю, езжу на экскурсии и хожу на курсы немецкого.Хотя учить язык в моем возрасте бесполезно.