Kein Titel

                Где-то четыре года тому на меня что- то нашло и я решил излить, что помнил о прошлом, на бумаге, и сюда же
          вошли мои воспоминания о жизни моей на земле обетованной. Потом я послал это нескольким друзьям знакомым
         Кому-то понравилось, кто-то даже похвалил, кто-то сказал: "Да!!! Это Израиль........", а кто-то дипломатически
         промолчал. А известный нам всем Лёня Сегал прислал мне такое немногословное замечание: “Спасибо, Боря!         Своими воспоминаниями ты мне сэкономил на поездке в Израиль." Я решил больше не посылать никому этот опус,
        так как Израиль все-таки надо видеть, но когда появился "Альманах Динозавров"   извлёк написанное,
        немного изменил, кое-что добавил и убрал, и в таком виде посылаю в "Альманах...........".

Ц Р И Ф И Н

Разноголосьем встретил нас Црифин

Hароды все здесь и сплетение рас,

Из их печальных глаз, из их глубин

Потомки Исаака глядят на нас.

22 апреля 1991 года ровно в 4 часа после полудня мы провожались довольно большой толпой наших друзей, родственников и просто товарищей и знакомых. В этот день мы покидали уже устоявшиеся и неплохие работы, покидали, по многим, даже сегодняшним меркам, прекрасную квартиру в Киеве возле не менее прекрасного ботанического сада, оставляли многие связи и привязанности, и уезжали в землю обетованную, в Израиль. А причины, побудившие нас подняться с насиженных мест, к тому давнему сейчас 91 году как -то собрались вместе и подталкивали изнутри, и можно вспоминать о бытовом и государственном антисемитизме, можно ссылаться на невозможность достигнуть чего-либо из-за этого проклятого антисемитизма (хотя звёзд с неба я не хватал, но была какая-то в себе уверенность), можно говорить, что уезжали из-за детей, чтобы им лучше было ( а им действительно лучше, чем их сверстникам в Киеве), хотя в тайниках души лелеяли надежду и на свой успех, можно говорить о "колбасной алие", о пустых полках советских магазинов, можно вспоминать об угрозах-письмах, которые появлялись в еврейских почтовых ящиках ( хотя я таких писем не видел, но об этом много говорили и утверждали), вообще можно говорить о жажде нового, о жажде перемен, хотя по бывшему Союзу предостаточно поездил, а когда была сдача одного из новых проектов, в cоздании которого и я участвовал, были у нас, как принято, посиделки с выпивкой с капитаном-приёмщиком судна и главным конструктором, и когда зашёл разговор, что таких инженеров, как Витя (это главный конструктор) и я, надо послать с кораблем в заграничный рейс, то капитан вдруг брякнул: "Талиновскому нужен вотум доверия". Какого доверия? Чтобы не остался за бугром? И какой вотум, кто мог в него войти? Да кто вообще собирался обсуждать меня? Наивный капитан, вероятно, предполагал, что такое возможно, но нужно доверие. Всё общество тогда было заражено бациллой недоверия к нам, к евреям. А Витя опустил голову и ничего не сказал, а я посмотрел в глаза капитана и, конечно, тоже ничего не сказал. Говорить было нечего и некому. Перед тобой сплошная стена, да еще пьяная, и даже записку на память вложить некуда. Не буду ворошить эту больную и постыдную тему, но я помню, как наша старшая Юля позвонила и взволнованно произнесла: "Все уезжают, а мы что думаем?" И всё в семье нашей закрутилось, трудно было, трудно было резать по живому. И вот мы уезжаем с киевского вокзала до границы, затем в Бухарест, где румынские таможенники требовали взяток, но только сухой колбасой, водка "Столичная" им была уже не нужна, после Бухареста в аэропорт им. Бен-Гуриона в Тель-Авиве, в Израиль. Перед отъездом мы не думали об Америке, Германии или Австралии, ведь ехали мы по израильской визе и у нас как-то даже не возникало другого решения о месте, куда надо ехать – у нас был один тогда окончательный выбор: мы евреи и надо ехать в Израиль, а уже позже, когда Вика, выйдя замуж, очутилась в Америке, и когда Юля стала жить в Торонто в Канаде, мы перебрались поближе к детям, оставив уже тоже на израильской земле нами заработанную нашу квартиру в хорошем районе Тель-Авива, в пяти минутах ходьбы от Средиземного моря и рядом в двух остановках автобуса древнее Яфо, и новую японскую машину, и родственников, а также вновь приобретённых новых хороших друзей, с которыми поддерживаем связь по сей день.
А тогда, в апреле 1991 года, как я говорил, на перроне была большая толпа, и когда перед третьим гудком я, стоя на площадке вагона, попросил поднять руки тех, кто провожает Талиновских, весь перрон поднял руки, вместительная площадь которого была заполнена нашими близкими и друзьями. Они все оставались, уезжали не «все». И уже через много лет я узнал, что подавляющиее число оставшихся на том перроне, тоже живут за границей – кто в Америке, кто в Израиле, в Германии или Канаде, даже в Австралии есть люди. Нас разбросало всех по миру. Но мы добровольно выбрали эти условия и эту жизнь, и я не знаю еще ни одного случая из тех, кто уехал до нас или покинул распадавшийся Союз из той провожающей нас толпы на киевском перроне, кто бы вернулся. А пока мы махнули рукой: «Прощай, Киев»

Прощай, прощай, мой город семиглавый,

Мой лучезарный верный горбунок....

Пускай теперь другие ищут славы,-

А я с тобою прожил всё, что мог...

Дмитрий Кимельфельд Если сейчас вспоминать весь процесс ожидания разрешения на выезд после подачи документов, процесс самого оформления в длиннющих очередях в душных комнатах ОВИР,а , доказательств, что имя моего дедушки именно такое, как и написано в старых загсовых книгах, на что работники ЗАГС,а с улыбкой отвечали: «А мы читаем, как понимаем», и ты стоял как оплёванный (ведь не сходится имя), если вспоминать, что даже билеты на проезд продавали только на те даты, которые были под рукой, а на твои деликатные просьбы изменить отвечали: «А вы не езжайте» (нас так любили...), если вспоминать, что за лишение нас же советского гражданства мы же должны были заплатить по 150 рублей с каждого и у нас забирали паспорта и военные билеты, оставляя только визы с фотографиями, требовали справку о сдаче квартиры, то просто сейчас не хочется бередить прошлое. И вспоминаю сейчас я только то, что может вызвать улыбку. За отправку ящиков с багажом за границу на товарной станции нужно было уплатить по 8 рублей за каждый ящик (это государственный тариф и у нас было 3 ящика), а за поднятие каждого ящика на две ступеньки при помощи автопогрузчика надо было заплатить рабочему по 10 рублей за ящик. Мы молчали, наблюдали и платили. Но это было не всё. Хотя тариф был 8 рублей за ящик, но заплатить нужно было таможеннику ещё по девятьсот рублей за каждый ящик, иначе, как обещали, всё будет разбито, и багаж не дойдёт. А в ящиках лежали, в основном, любимые книги и старая магазинная японская и китайская посуда (не раритеты), инструменты, и даже обработанный корень старого дерева в виде торшера в багаже Юли и Серёжи, но мы за всё заплатили свыше двух тысяч семисот рублей советскими 25-рублёвками и багаж благополучно пересёк таможенную границу на киевской товарной станции . На следующий день в своей киевской квартире утром я включаю радио и оттуда слышу: «От советского правительства. С сегодняшнего дня банкноты достоинством 25 и 50 рублей ОТМЕНЯЮТСЯ.» Не знаю успели ли алчные таможенники, нажившие большие состояния на отъезжающих евреях, обменять те 25-рублёвки, но по сей день мне помнится процесс отправки нашего громоздкого багажа и деловитось того вальяжного таможенного начальника, без всякой суетливости и небрежно получающего дармовые тысячи; он был уверен, что те деньги придут к нему в его карманы.

И вот мы в Тель-Авиве в аэропорту. Конечно, любое событие, связанное с ожиданием увидеть наяву еврейское государство, казалось нам необычным. Только мы ступили на израильскую землю, как уже после всяких формальностей и оформлений, нас окружили молодые, рослые ребята и стали о чём-то говорить. Нам был непонятен язык, как было непонятно и необычно, как один из ребят подошёл к киоску и купил полдюжины банок холодной разной фруктовой воды для нас. А эти ребята, как я потом узнал, были из службы безопасности, а здесь, при встрече, они предлагали поднести наши вещи к такси. Наш таксист по дороге в Гиват-Шмуэль, куда мы ехали, рассказывал вкратце об этом районе, и мы с интересом смотрели на апельсиновые рощи с большими желтыми плодами и снимали тёплую одежду, днём становилось уже жарко. Кстати, поездка и на самолёте, и даже на такси уже в Израиле была бесплатной, за счёт Сохнута.

             Стали мы жить в одной 4-комнатной квартире с семьёй моего двоюродного брата Юзика в городке Бар-Илан в Гиват-Шмуэле возле университета, в который в том же 1991 году поступила наша Вика. Проживали мы вместе в одной квартире один год, там же в Бар-Илане мы начали и в течении шести месяцев закончили ульпан по изучению иврита. Преподавателем нашим была религиозная женщина из религиозного района Бней-Брак, доволно симпатичная и красивая, общительная, но, как все «дати» , т.е. религиозные, носившая парик. Очевидно, голова у неё была побрита, как это делают обычно религиозные еврейки. Звали её Пнина. Она, читая нам иврит, делала большой упор на изучение религиозной истории и запоминание имён всех израильских царей, русского она не знала и всю древнюю историю изображала рисунками мелком на доске. Приехавшей публике, особенно молодым ребятам, это не нравилось, они жаждали быстрее научиться разговорному ивриту и пойти работать. Вот потому в классе и возникали перепалки с преподавателем, а Пнина только вежливо улыбалась, спокойно отвечала и потряхивала своим красивым париком, считая процесс обучения правильным, доступным и необходимым, и твёрдо на своём стояла. Именно в бар-иланском ульпане, благодаря нашей новой знакомой Рине, она была сабра и прекрасно знала Израиль, и благодаря жене моего двоюродного брата Юзика Зине, мы объездили в экскурсиях весь Израиль, побывав и на границе с Ливаном, и на «территориях», в поселениях йеменских евреев, и в горных районах. А однажды мы с Мериным отцом были в одном поселении в субботу. В синагоге было пианино, но играть нельзя – суббота. Приближалось семь часов, окончание субботы, но уже за оградой поселения стоял автобус, чтобы нас везти в Тель-Авив. Как только пробило семь часов, Абраму Моисеевичу разрешили сесть за пианино, и он двадцать минут беспрерывно играл самые лучшие мелодии, а вся синагога стояла и слушала,                           и водитель автобуса тоже терпеливо ждал, хотя уже было темно и надо было ехать по крутому спуску ущелья мимо арабских деревень. Через два месяца в нашей бар-иланской квартире в 10 вечера раздаётся звонок и приезжают гости из того же поселения: трое мужчин и женщина с маленьким ребёнком. Все были вооружены, ведь ехали по «территориям», и тогда всякое бывало, и вручают они Абраму Моисеевичу портативное электронное пианино в подарок.
         Я не хочу рассказывать о всех виденных нами местах в Израиле, о небольших событиях и историях, связанных с увиденным, и с людьми, с которыми мы повстречались (а их было довольно много), и также заниматься перечислением всех дат, когда и что произошло в нашей израильской жизни. Да это и ни к чему. Но с первых дней жизни мы столкнулись с понятием воюющей страны. Израиль воевал, как и сегодня, хотя магазины были полны снеди, на улицах и возле университета стайки весёлой молодёжи, бесперебойное автобусное сообщение, полные кафе, рестораны и массы народа на пляжах, но солдаты всё время с оружием, на оставленные сумки и свёртки уже смотрели с подозрением. Как я говорил, с нами приехал Мерин отец. Он был большим любителем книг и страстным коллекционером очень многого. Везде с ним в его руке был всегда старый пухлый портфельчик с разными книгами, и с ним же Абрам Моисеевич ходил в продуктовый магазин. Однажды он пришёл домой, но без портфеля. На мой вопрос: «Где ваш портфель, Абрам Мосеевич?» он внимательно посмотрел на меня, не говоря ни слова развернулся и быстро исчез. Позже я узнаю, что портфель был оставлен в магазине, и когда Абрам Моисеевич подошёл к магазину, то тот был уже оцеплен, никого не впускали, а по направлению к одиноко лежащему толстенькому портфельчику уже двигался робот. Когда Абрам Моисеевич всё объяснил солдатам, все дружно рассмеялись, и все сомнения рассеялись. Но произошло это добродушно, без упрёков и неприязни .... Oпасность и yгроза уже тогда существовали, хотя шахидов ещё не было, но рядом со страной было враждебное окружение. Я помню, как после отъезда из кибуца «Ягур» Серёжа и Юля, где они жили продолжительное время, жили в религиозном Бней-Браке возле Рамат-Гана (это район Тель-Авива), а Юля устроилась на работу в художественную мастерскую в Бат-Яме (это тоже Тель-Авив) на длинной улице Бальфур. Но однажды Юля была ошеломлена тем, что ей довелось увидеть. Было это где-то в августе-сентябре 1992 года (точной даты не помню). Юля в мастерской работала возле окна, и вдруг на улице поднялся большой шум и крики, из домов и магазинов выскакивали люди и бежали все в одном направлении. Оказалось, что в это время какой-то араб, приехавший из Газы, человек лет сорока и отец семейства, зарезал огромным, как сабля, ножом девочку-еврейку, которая шла в школу, он даже не знал её. Народ принялся линчевать его, но подоспевшая полиция араба отбила и увезла. Почему произошло это и почему погиб ребёнок? Где ответ? Юля с ужасом рассказывала эту историю, она её потрясла. Это уже была даже не война, где воюют солдаты, несчастья можно было ожидать в любой момент и в любом месте, потому все и были настороже.
        А в Израиле мы чувствовали внимательность и доброжелательность со стороны многих и это проявлялось даже в мелочах, особенно со стороны репатриантов. К примеру, на улице Бальфур в Бат-Яме я ходил стричься в одну и ту же парикмахерскую. Владелица, репатриантка из Ташкента и неплохая бывшая художница и реставратор, говорила: «Если у вас нет денег, я постригу вас бесплатно. Когда-нибудь рассчитаемся, но выглядеть мы должны хорошо». Когда я пытался сдать автовождение и нанял учителя-репатрианта из Ленинграда, он на первом же занятии сказал, что брать мне уроков не нужно, у меня всё в порядке, хотя до этого местный тренер хватался за голову и убеждал в необходимости длительного продолжения занятий. Когда Мерин отец со своей Полиной заплутался вечером в поисках каких-то знакомых, то совершенно чужие люди в автобусе предложили им переночевать у них, а с утра заняться поисками, и приняли их с ужином и постелили в отдельной комнате. Tакое   не возможно в Америке, а тем более в России . Чувство близкого локтя и помощи чувствовалось во многом. И тогда очень хотелось, чтобы всё это осталось на многие годы,                      навсегда. Я описываю начало 90-х годов, а сейчас, как многие говорят, изменилась страна и изменились люди и, возможно, повлиял приезд огромной "алии", среди которой разный люд встречается, и соответственно изменилось отношение старожилов, но чувство понимания друг друга в стране осталось, и особенно в трудные моменты, я там был недавно и это видел, но это моё восприятие. Не всем удавалось сразу вписаться в ритм и жизнь Израиля, а иногда это вообще не получалось, даже очень известным и знаменитым . Однажды нам довелось встретиться в Иерусалиме с актёром Валентином Никулиным, которого я с давних пор знал по прекрасному фильму «Братья Карамазовы», поставленному по        Ф. Достоевскому. В этой замечательной картине Никулин играет Смердюкова – робкого, застенчивого, высоко интеллектуального, с доброй хорошей душой. Именно таким мы встретили Никулина, он и внешне, всем своим видом, и манерой разговора, и своей мягкостью, и своим спокойным голосом походил на своего героя. Наша встреча, а это было в музее Яд-Вашем, длилась недолго, но мы как будто побеседовали о многом, и даже как-то сблизились. Никулин посетовал на невозможнрсть играть на сцене, на неприятие его, как актёра, Израилем, и неприятие им Израиля, хотя он сердцем воспринимал эту страну и был с ней заодно; ему было трудно и тяжело. На память нам Валентин подарил приятный автограф. А сейчас Никулина уже нет...

Актёр Никулин жаловался мне

Среди холмов Израиля отвесных:

Ему, артисту, нестерпимо тесно

В библейской этой маленькой стране,

Где наизусть изучены давно

Одни и те же улицы и лица,

И скорость превышать запрещено,

Чтобы не оказаться за границей.

Ал. Городницкий

Довелось мне познакомиться, а также Мере с «Майором Томиным» - Леонидom Каневским, когда он почти каждую неделю заходил в цветочный магазин, где Мера работала. Однажды он пришёл за цветами для своей жены, а Мера спрашивает его: «Какой вам букет сделать – серьёзный или легкомысленный?», на что Каневский отвечает: «Ну, разве у меня может быть серьёзная жена!» Вот он прекрасно вписался в жизнь Израиля, играл и играет в театре «Гешер» и сейчас много времени проводит в Москве, принимая главное участие в новом старом сериале «Следствие ведут знатоки».
Но я возвращаюсь обратно в 1991 год, в сентябрь месяц, в октябре намечалось окончание нашего ульпана, и однажды мой брат Юзик в часов одиннадцать вечера (а жили мы тогда, как я говорил, вместе, в одной квартире) говорит мне, что звонят с одной фирмы и предлагают мне работу. «Что ответить?» -Юзик спросил. Я утвердительно кивнул головой. Дело в том, что через месяц после приезда в Израиль, я объехал много разных организаций и оставил свои заявления с просьбой работы, а согласны мы были на любую работу. И оставил я также свои заявление и анкету в фирме «Ширутей Шомрим» - это охранная компания, или по-английски «security office». И в этот же вечер, несмотря на позднее время, я уже собирался спать, за мной приехали на японском пикапе «Субару» и увезли в центр Тель-Авива, недалеко Северный вокзал железной дороги, центральная магистраль Дерех ха-Шалом, переходящая в улицу Дизенгоф, улица Ла Гардия с многочисленными жилыми кварталами, муниципиальный совет, больницы и прочее. А привезли меня где-то в двенадцать часов ночи на пожарище. Пожар уже догорал, возле оставшихся двух пожарных машин сгрудились уставшие пожарники, а вокруг тлеющих развалин бродило руководство фирмы с сумрачными лицами. Сгоревшие постройки были лёгкими, деревянными, нетронутым остался только двухэтажный дом управления. Мне, ничего не объясняя, указали место за столом в центре двора, сказали, что спать нельзя и смотреть в оба, и через полчаса все разъехались. Я сел за стол, в воздухе было еще жарко после такого же дня, и ещё несло жаром с тлеющих углей. Я сидел за столом, посматривал по сторонам и, конечно, меня клонило в сон. Но зато у меня была уже работа, я зарабатывал и через месяц должен был получить первые шекели. И вдруг где-то через час меня озарил яркий свет включённых фар тихо подъехавшей машины и последовавший громкий голос: « Ата ло лишон?» - « Ты не спишь?» И машина уехала. Итак продолжалось до самого рассвета через каждый час – меня проверяли. Наступило утро, и мне уже даже не хотелось спать. Напротив моей охраны была большая мастерская «Сузуки» по ремонту автомашин. Никого там рано утром не было видно, но иногда появлялся человек, периодически поглядывавший в мою сторону и видом своим походивший на «русит». Так в Израиле называли приехавших из бывшего Союза, а отличить нас было нетрудно. Я на своём ломаном иврите обратился к нему и он быстро понял, кто я есть, и завязалась беседа. Собеседника моего звали Эдик (с интересной фамилией Ландшафт), был он из Москвы, бывший кандидат наук и большой изобретатель.Уже будучи в Израиле, он сумел подать и защитить патенты по созданию складных контейнеров, которых на тот момент ещё не было в мире, а также получил четыре золотых медали за свои изобретения на выставках в Германии. А здесь в фирме «Сузуки» он был ночным охранником, привозил каждый вечер на своей старенькой машине модели контейнеров и всю ночь занимался конструированием. С ним даже приезжала его мама, которая тоже принимала в делах Эдика деятельное участие, а было ей лет под 80. Эдик и поведал мне всю историю об этом большом пожаре. Пожар произошёл на небольшом заводе по производству и зарядке пожарных огнетушителей, причину так и не нашли, скорее всего кто-то курил, и лёгкие постройки в этой жаркой стране моментально воспламенились, пожар продолжался несколько часов, во время которых огнетушители взрывались и летели в разные стороны подобно дымящим сигарам на расстояния до 100 метров, и это уже было нешуточное дело, ведь центр города. Зевак набежало видимо-невидимо, как бывает на востоке, пожарных машин тоже было предостаточно, и пожар наконец-то затих. Но мой срочный вызов на работу был вызван тем, что предприятие хоть и было застраховано, но не имело охранника, а поэтому выплата страховки могла отмениться, если бы не нашли ночного охранника, и потому меня вызвали, оформив задним числом. Получилось всё в порядке, охранник ночью был, ночью ничего не произошло, т.е. охранник ушёл утром домой, а пожар произошёл днём по чьей-то небрежности, источник небрежности было найти трудновато, страховое вознаграждение было выплачено, и остался я в этой компании, охраняя вновь строящийся заводик на целых восемь месяцев, работая семь дней в неделю, без выходных, а платили, конечно, гроши, но я и этому был рад. Через пару месяцев я нашёл на ближайшей улице завод по производству цилиндров и поршней для двигателей японских авто, где я тоже проработал несколько месяцев в дневное время наладчиком программных станков, одновременно работая по охране заводика пожарного ночью, но мне удавалось поспать, так что дома я почти не бывал, а Мера, иногда с Викой, и иногда с Юлей и Серёжей, приносили мне обеды, которые я растягивал на пару дней. Не так сладко мы начали жизнь в капиталистическом мире, работать пришлось уже вдвойне, и наяву, было трудновато, но мы надеялись на лучшее. А с «охранником» Эдиком мы очень подружились и немного позже он решил создать в Газе в посёлке Неве-де-Калим завод, где мне предложил организовать всю электрочасть, но последующие события в этой прибрежной полосе все порушили. А Эдик в Израиле жил давно, но будучи ещё в Москве в 70-годах и подав заявление на выезд, он попал в разряд «отказников», его уволили с работы из известного института и лишили всего. Эдику всё-таки удалось найти работу, но в московском зоопарке. Там он работал инженером по технике безопасности, создав такие клетки для диких животных, которые по своей форме напоминали контейнеры со сдвигающимися стенками, и если животное нужно было полечить, то стенки бесшумно сдвигались, не навредив ему, сжимали зверя, затем люди усыпляли животное и, например, вырывали у него больной зуб. Уже живя в Израиле, Эдик имел обширную переписку с директором московского зоопарка, давая ценные советы и по конструкции клеток и по процессу кормления животных, и было это уже во время моего приезда, лет 10 после отъезда Эдика из Москвы. Талант остаётся талантом.

В охранной компании «Ширутей Шомрим» я проработал три года, первых 8 месяцев по охране пожарного заводика, как я его называл, каждый день, а затем только раз в неделю ночью, в субботу. Хотя евреи в субботу не работают, но мы «олим», приехавшие из некошерной России, работали, так что я работал без выходных для себя, но несмотря на это, мы старались участвовать в жизни страны, и , кроме постоянного посещения нашего учебного ульпана, участвовали и в предвыборнык компаниях, и проживая в Гиват-Шмуeле, а затем, уже живя в Бат-Яме, и это дало нам много друзей и знакомых как среди "русских", так и среди израильтян, мы даже посещали иногда синагогу, а, в Израиле особенно,синагога представляет собой клуб. Может быть, кто-либо думает иначе, но так было там, где мы жили, и значит нам повезло.

Мне довелось охранять и рыбный склад с бассейнами живого карпа Здесь я видел со второго этажа жизнь всего старого Яфо, напротив окна арабского квартала, окна всегда распахнуты, видны массы маленьких детей и постели на полу, быт незамысловатый, а рядом мрачная дерех Яфо с тёмными рядами домов с красными фонарями и соответствующей публикой. Утром, когда я ехал домой, в автобус заскакивали из этих домов уставшие девицы, а также садились рыбаки с ночным уловом морской рыбы и ехали они прямиком на рынок Кармиель в рыбные ряды. Пришлось мне познакомиться и с парком Мигдал Афек недалеко от Рош-ха-Аин возле Петах-Тиквы, где начинается река Яркон, а в древности через это место проходил шёлковый путь. В разные периоды здесь возведены были крепостные сооружения и другие укрепления для перекрытия и защиты перевала. Я работал в этих местах днём в субботу, отдыхать приезжала масса людей, располагаясь под мощными высокими эвкалиптами, а неподалеку была стоянка для многочисленных машин, ведь автобусного сообщения к парку не было, а недалеко были арабские деревни – то были уже так называемые «территории». Вот тогда-то молодые арабы и занимались своим промыслом, довольно часто во время моего дежурства приходили люди и жаловались по поводу угнанных автомобилей, но я ничего сделать не мог, кроме сообщения полиции. Хотя и был у меня пистолет, что несколько сдерживало разнузданность арабов, но они подходили почти вплотную ко мне, бросали реплики, делали неприличные жесты, хватали чуть ли не за униформу. Один из израильтян долго стоял и слушал, а потом мне говорит: “Вы стоический человек. Я бы не выдежал и дал бы им по головам рукояткой пистолета”.

В дальнейшем мне пришлось охранять и нефтяную вышку почти в районе арабской Калькилии, это были уже места известных «территорий», т.е. районов, занятых Израилем. Здесь один предприимчивый религиозный еврей, родом из Сибири, имея опыт нефтянника и когда-то работавший в Тюмени, решил найти нефть. У него работало много «русских» нефтянников, и инженеров и рабочих, кто из Сибири, кто с запада Украины, даже кто-то был с Сахалина, были четыре спеца из Америки. Вечером все разъезжались, американцы, хотя и жили здесь в домиках при вышке, но вечером шли за три километра в ресторан. А я оставался в это время один со своей девятизарядной "Береттой", и это успокаивало, но все-таки давно нечищенной, и это беспокоило. И тогда довольно часто приезжали на хороших упитанных скакунах арабы и пытались вступить со мной в разговор, они всё время напирали на то, что вы можете искать нефть и даже найти её, но потом всё будет наше. Я стоял за колючей проволокой и молча слушал их.. Когда появлялись американцы, арабы ретировались. Но нефть там так и не нашли, я потом об этом читал в газетах, как не нашли её и до сих пор в Израиле. При бурении идёт только газ, даже при очень глубоком бурении, и только однажды забил фонтан, но очень некачественной нефти, и то её было немного, хотя Израиль и стоит на нефтеносном разломе.

Я проработал «шомером» - охранником ещё в нескольких местах, имея с собой оружие, итальянский пистолет «Беретта», но найдя новое место работы, которое уже обеспечивало более сносную жизнь, я уволился из охранной фирмы. При увольнении моё руководство попросило как-нибудь занести пистолет. Я пришёл домой, забросил пистолет и две полных обоймы к нему на верхнюю полку шкафа и, конечно, забыл об этом. При уборке квартиры Мера случайно обнаружила пистолет и патроны, а прошёл уже год, Я срочно уложил всё это в портфель и приехал в «Ширутей Шомрим», отдал оружие тем руководящим ребятам, а они, приветливо мне улыбаясь, встретили словами: «А мы тебя искали». «Каха бе Израель» - «Вот так в Израиле» - здесь говорят, и мы счастливо расстались.

Свою работу в охранной фирме я долго не отпускал, так как это было постоянное денежное подспорье и, как я говорил выше, находил одновременно работы, которые хоть как-то отдалённо, но были связаны с моей прежней технической специальностью. На этих работах я трудился днём, а на охране -ночью, но только в субботу. Мои недели и месяцы были заполнены.

              Одной из первых работ в Израиле, где я тряхнул стариной, была модернизация лако-красочного производства в Петах-Тикве, которая появилась путём длительных поисков. Я просто стал ходить по разным фирмам и предлагать свои услуги, так как рассылка резюме никаких успехов не приносила. И таким образом, недалеко от нашего дома, мною заинтересовался владелец небольшого заводика ( а в Израиле все фирмы небольшие, и если работают 200 человек, то это огромное предприятие) и рассказал мне, что есть у него желание поболее увеличить прибыль, заменив ряд мощностей, но не меняя технологию. Пришлось объяснить ему почти на пальцах, так как иврит мой был, мягко говоря, беден, что замена на увеличенные двигатели потянет за собой обязательно необходимость замены производительных устройств. Хозяин понял это, но согласен был пойти на жертвы, но лишь бы повысить производительность. Получалось, помирать, так с музыкой. Я сделал расчёт, нарисовал необходимые схемы, которые восхитили и хозяина и его окружение, выполнил прокладку кабелей (на бумаге) по всем помещениям, сделал выбор оборудования, и после этого мне говорят: «Ну, приступай, а всё оборудование и кабель мы купим». Вот тут я решил не сдаваться и спросил о сумме шекелей, мне надлежащей получить за всё. Хозяин назвал смехотворные деньги, а работать после всех выполненных схем и расчётов надо было порядка трёх недель. Я отказался. Были наняты два электрика, которые по моим чертежам всё сделали за полтора месяца и получили в три раза больше зарплату, чем предлагалось мне. Я получил за свою работу очень мало денег, но остался доволен – это был мой первый опыт работы в Израиле на производстве. После этой «краски» я поработал еще в нескольких мастерских, везде туда меня направляла служба по устройству иммигрантов, и направляли, конечно, как инженера, но меня садили за стол, и предлагали сборку электрических розеток или выключателей, и даже давали эту работу на дом в огромных кульках, платя только за сотню сделанного, а одну розетку надо было делать три минуты, и стоило производство одной розетки порядка одного шекеля. Считалась работа такая квалифицированной, всё-таки инженер-электрик. Удержаться на таких работах я не мог, поточный метод и однообразие просто угнетали и доводили до ужасных мыслей, и чаше терпения пришёл конец, когда мастер, стоя за моей спиной, монотонно повторял: «Кадима, кадима» - «Вперёд, вперёд». Я встал, снял свой рабочий фартук, сложил его и пошёл с рабочего места, а мастер кричит мне: «До перерыва еще полтора часа», а я отвечаю: «А я закончил, закончил совсем и навсегда». На этом заводе работало процентов семьдесят «русских» -иммигранты из Харькова Ленинграда, Москвы (почти все были с высшим образованием и многие гораздо моложе меня). Они растерянно и расстроено смотрели на меня и говорили, что я нигде не найду работы, в Израиле вообще тяжёлая обстановка, а с работой особенно, что я делаю трагическую ошибку, что я пропаду, умру с голоду. Но я вернул свою производственную одежду кладовщику, попрощался и в дневное время вышел за ворота, полной грудью вдохнув свежий воздух со Средиземного моря. Через неделю я нашёл новую работу, об этом ниже, где проработал более года, и за это время я купил новую машину, на которой и приехал на прежний же завод по своим личным делам ( у меня были проблемы с моим квартирным кондиционером), и вновь встретился со всеми, посыпались многочисленные вопросы, пришлось делать обширные интервью, ничего не утаивая, давал советы и пожелания, и многие тогда задумались, и мне известно, что некоторые изменили свою судьбу, и я этим доволен. Именно на этом заводе мелкой электроаппаратуры, как он назывался, мне довелось познакомиться с человеком судьбы обычной, но очень подготовленным к превратностям жизни. Звали его Григорий и он работал один в большой комнате-цехе, где стояло несколько станков: токарный, фрезерный, разные режущие, сверлильные. Он работал, как виртуоз, на этих станках, прекрасно их знал и занимался сваркой металла, производя любые виды сварки, а сварочный шов был его таков, что даже трудно было его заметить. На мои вопросы как, каким образом он этого всего достиг, Григорий рассказал, что он сам из Харькова, где работал на знаменитом заводе ФЭД (Феликс Эдмундович Дзержинский) начальником механического цеха.. А его отец очень давно был главным инженером завода ФЭД, и когда Григорий окончил семь классов, то отец направил его в ФЗО, где учились, как считалось, неудачники и сельская молодёжь, а отец Григория, зная это, всё-таки посылает Григория туда учиться. Григорий заканчивает ФЗО и одновременно среднюю вечернюю школу, затем идёт рабочим – токарем на тот же ФЭД, уходит с завода в армию, через три года возвращается на завод, опять рабочая должность, вечерний институт, диплом инженера, и Григорий становится начальником цеха ФЭД,а, прекрасно владея и зная все станки. Конечно, такого парня хозяин израильского завода упустить не мог и платил ему в четыре раза больше, чем нам каждому.
         А я, благодаря службе трудоустройства, очутился на одной из фабрик фирмы «Осем», эти фабрики разбросаны по всему Израилю, а я начал работать в Бней-Браке недалеко от дома, где мы тогда жили в Рамат-Илане, а «Осем» была продуктовой фирмой по производству печенья, бисквитов, макарон и подобных изделий, продукция фирмы шла за границу тоже. Продолжая в субботу работать «шомером», я приступил уже настоящим электриком на этом предприятии. Начальником электрогруппы был человек из сирийских евреев и, что удивительно, очень похожим на тогдашнего сирийского президента Башара Асада, те же усы, тот же сощуренный колючий взгляд, та же причёска, походка и рост, а Асада я неоднократно видел по телевизору. Мой начальник уже вышел на пенсию, отрабатывал последние месяцы и подготовил себе замену. Со своим будущим начальником я работал вместе и на равных, хотя и он был младше меня, но они оба опасливо следили за мной, совершенно не обучая и ничего не рассказывая, а западная технология совершенно другая по сравнению с российской, и мне самому приходилось всё узнавать, а спрашивать более некого. Вероятно думали, что я буду претендовать на руководство, и старались не допускать на ответственные участки , соответственно и зарплата была низкая. Поработав так пару месяцев, я решил уйти на производство и начал работать механиком одной из крупных, полностью автоматизированных машин по производству «шкедим» -это мучная еврейская еда, очень вкусная, добавляемая обычно хозяйками в бульоны и супы. Работа была трёхсменная, машина работала полных 24 часа, и только один раз в неделю в пятницу днём был перерыв на сутки, вот здесь и была самая тяжёлая работа, нужно было всё привести в порядок, почистить, смазать все трущиеся части, проверить работу всех приборов, всё должно было блестеть и быть готовым к запуску на следующий день, в машине было несколько транспортёров с массой всяких датчиков и располагалась машина на четырёх этажах. Нас было трое , все «русские», все бывшие инженеры и начальники, и все с Украины. Каждый работал один в своей смене, и от того, в каком состоянии остаётся агрегат, зависела работа последующей смены, так что спайка деловая у нас был отличная и вообще отношения были хорошие, и мы многое знали друг о друге, на работу приходили за 15-20 минут до начала смены, успевали всё показать и даже рассказать о своей настоящей и прошлой жизни. От работы этой машины зависела очень производительность фабрики, и потому за нами было пристальное внимание и зарплата подымалась, но всё-таки платили нам совершенно не так как коренным израильтянам – «сабрам». Но хозяин знал чувствительные струнки человеческой души, старался дать разгрузку и показать щедрость. Пару раз в году фабрика закрывалась, и весь люд ехал в какую-нибудь увесилительную прогулку, даже на несколько дней.
            Так мне довелось побывать в горном Шомроне, ездить самостоятельно на «виллисе» по горным склонам, кататься на лопоухих ослах, сидеть или возлежать всей группой на огромном ковре, кушать восточную, с крепкими приправами, еду с обязательными лепёшками и смотреть танцы друзов, чем-то напоминающих кавказcкие. А однажды нам было дано приглашение на всю семью на поездку в южный, жаркий и экзотический Эйлат на три ночи. Семья моя тогда уже состояла из двух человек – я и жена – и мы в одно прохладное апрельское утро 1993 года двинулись на автобусах из Бней-Брака через пустыню Негев в сторону египетско-иорданской границы к Эйлатским горам. Описывать природу и живописные места Израиля дело невероятно тяжёлое, а такая задача мной и не ставилась, весь Израиль необычно интересен и в нём есть несколько десятков «жемчужин», и к этим «жемчужинам» и принадлежат и Негев, и Эйлатские горы. Мы проскочили столицу Негева Беер-Шеву, постояв полчаса возле известного университета, а затем по пустыне мимо мемориала полку «Негев», заехали также на памятный мемориальный аэродром с выставкой авиационной техники, где и стоял один из первых советских реактивных истребителей МИГ-15, на котором египетский лётчик бежал из Египта и приземлился в Израиле, а также личные самолёты американских президентов, они тоже есть на этом аэродроме. На этом же аэродроме пожилой лётчик на довольно старом, но в прекрасном состоянии лёгком самолёте, показал нам фигуры высшего пилотажа. Пустыня ещё цвела, и мы проезжали недалеко мимо цветущего иерухамского ириса рядом с Димоной, мимо каньонов, источников, пещер и недалеко от встающего из развалин города Авдат, названного по имени наббатейского царя Авдата, который считался богом и похоронен в этом месте. И вот мы уже в южной части Негева, которая называется Эйлатскими горами, ибо этот район горный и по ландшафту он отличается от остального Негева, и если к этому добавить подводный мир Эйлатского залива, то это совершенно иной мир. Здесь возле Эйлата находятся знаменитые Соломоновы столбы, красный каньон и каменный «гриб» в долине Тимна. Мимо этих «чудес света» наш путь прошёл прямо в Эйлат в «пятизвёздную» Эйлатскую гостинницу, которую наш «щедрый» хозяин зафрахтовал для всего завода.
И я с Мерой после той моей тяжёлой изнурительной трёхсменной работы попадаем в рай с бассейном, «джакузи», бесплатным «шведским» столом , с прекрасным номером гостинницы и не менее прекрасным видом из окна на голубой Эйлатский залив. За эти три дня пребывания мы плыли на большом корабле в 4-часовой прогулке по Красному морю, где на палубе были красочные представления, в том числе и захватывающий танец «живота», и посещения ночного бара с подобным же привлекательным танцем «живота», исполняемым не менее привлекательными смуглыми девушками, и участие в этих барах в разных душещипательных викторинах с очень откровенными вопросами, и катание на подводной лодке «Наутилус» с огромными иллюминатурами и подплывающими со стороны моря аквалангистами (это тоже входило в программу), и посещение подводного аквариума, где собственно мы были внутри батискафа, а весь красочный рыбный мир Красного моря и разноцветные кораллы вокруг нас, и вечернее гуляние по светящемуся огнями Эйлату. Дни пролетели быстро, и мы уже держим обратный путь. Весь этот вояж и пребывание в городе-курорте были бесплатными и оплачивались фирмой, но хозяин знал, что делал. Рабочий класс по приезде окунался снова в свое каждодневное корпение за станками или транспортёрами, первое время были разговоры и воспоминания о проведенных днях в чудо-городе, затем все замолкли и продолжалась обычная будничная жизнь.

Трудясь на «Осеме», я не терял надежды на поиски других более подходящих по нраву моему и тому, что мог, работ, проходил интервью в разных электротехнических проектных и непроектных фирмах, обходил и обзванивал много организаций «промышленных зон» Тель-Авива и близлежащих городов, но когда видели мой возраст (а мне уже тогда было более 57 лет), то мягко и вежливо со мной прощались. Больших проектных организаций в Израиле я вообще не видел, а самая большая электротехническая фирма была из 50 человек, но однажды по русскому радио я услышал приглашение на работу инженеров-электриков в крупную фирму. На второй день я был уже в назначенном месте, а местом этим было кафе в городке Ришон-ле-Цион. Нас пришло человек двенадцать, все инженеры, и все «русские». Собравший нас молодой человек был юристом и сыном хозяина. Звали юриста Дани.Он отобрал из нас десять человек, в том числе и меня, и предложил через две недели прийти на работу на военную базу в городок Црифин возле Тель-Авива, собрав и проверив все принесенные нами документы. Предложение мне показалось деловым и серьёзным. На второй день я подал заявление на увольнение на моем «Осеме», хотя мастера и другие начальники которого считали, что я буду работать там до скончания века. Да и действительно, меня уже начали ценить на «Осеме», я проявил себя неплохим механиком, знающим также приборы и электричество, исполнительным и добросовестным. Через пару дней меня приглашает начальник отдела кадров, бывший майор израильской армии (в Израиле все подобные должности пока занимают люди, прошедшие армию, это считается более надёжным) и предлагает мне остаться, намекая на повышение. Но я отказываюсь. Через несколько дней я снова у него в кабинете, снова уговоры и попытки узнать, куда я собрался уйти. Но я был непреклонен. Тогда бывший майор предлагает мне взять отпуск. «Езжай, Борис, в Италию, езжай в Париж, и отдохни, а потом со свежими силами – за дело» - мне говорилось. Я согласился взять отпуск на 10 дней и..... вышел на новое место работы. После 10 дней я вновь на «Осеме», снова возле своей машины, но работать не собираюсь, а мне вручают чек за истекший отпуск и я вижу, что моя зарплата увеличена в два раза, это было прекрасно. Я показал своим ребятам, как раз была пересменка. Они удивлённо смотрели на меня, на мой чек и молчаливо спрашивали: «Ну что? Что ты будешь делать»? Я потоптался ещё немного на заводе, походил по цехам, пожал руки вновь появившимся друзьям и ушёл на новое место работы, благо уже у меня появился автомобиль «Сузуки», и я мог свободно и беспрепятственно ездить по всему Израилю, и также туда, куда меня пригласил мой симпатичный юрист Дани, с которым впоследствии я был очень дружен, несмотря на мой тяжёловесный и неповоротливый иврит.

И таким образом, осенью 1993 года я начинаю работать на военной базе Црифин. Когда я начинал писать этот очерк, я сознательно не назвал его «Израиль». Если бы я так сделал (а это было бы очень рискованно), то тогда я бы с головой влез в очень трудную проблему, а так у меня в заголовке этой главы стоит совершенно другое, многим незнакомое, но легко объяснимое название. И я просто рассказываю о событиях той относительно давней поры, с которыми мне пришлось столкнуться.

            Мы прибыли все десять человек на это новое место работы, познакомились с начальником отдела Меиром (йеменским евреем), узнали друг друга. Публика, как я говорил, была из всего бывшего Союза. Я познакoмился и с Олегом, грузноватым и молчаливым кандидатом наук из Москвы, и с Сашей, инженером из Тбилиси, который учился в одном классе когда-то с известным советским специалистом по Ближнему Востоку и активным недоброжелателем к евреям Примаковым (Примаков ещё в школе старался скрыть свою принадлежность к еврейскому народу, хотя мать его была еврейкой), и с Семёном –зам. начальника электросетей Узбекистана, и с Рафаэлем – бывшим директором энергосистем Бухары, и с Борисом, тоже бывшим начальником из Средней Азии, и с Иосифом – инженером из Ташкента, а также с многими другими. Конечно, все были евреями, но все абсолютно разными и по поведению, и по манере разговора, и даже по внешнему виду. И как не вспомнить Мих. Жванецкого, который говорил, что «разнообразие евреев напоминает разнообразие всех народов и это так путает карты, что непонятно кто от кого произошёл». Борис, Рафаэль и Семён были бухарскими евреями, сефардами, Иосиф тоже из Средней Азии, но он был ашкенази. Сошлись мы довольно быстро и по советской привычке настолько близко, что стали сразу отмечать день рождения каждого поездками после работы в шашлычную городка Рамле, известную своим гостеприимством и хорошей кухней, а зачинателями, конечно, были наши бухарские евреи. Приглашался и начальник Меир, который дотошно всегда проверял кошерность пищи. Работать мы стали не в проектном бюро, не за чертёжными досками, как этого ожидали многие, а на свежем воздухе. Работали мы электриками. Но так как мы были инженерами, то любое задание нами планировалось самостоятельно, самостоятельно эскизировалось, самостоятельно затребовалось необходимое оборудование и самостоятельно внедрялось уже нашими руками, а работа была разная: и проектирование и монтаж электрощитов, и наладка оборудования и прокладка кабеля, и создание освещения, и ещё многое, многое. У нас было несколько автомашин, с которыми мы быстро добирались при необходимости в любую точку гарнизона. Рабочий день наш начинался рано – в 7 часов утра, мы получали нужное оборудование, если это было нужно, или занимались созданием проекта, который еще только нужно внедрять, и только после всего разъезжались.С нами работали ещё три человека из Эфиопии-эфиопские евреи, их привезли в Израиль в ту знаменитую «Операцию Шломо» по переправке на самолётах евреев из Эфиопии. Среди них был и капитан эфиопской армии из Аддис-Абебы, работал он неплохо, окончил университет и с ним в деле можно было себя чувствовать спокойным. Но двое других ребят были практиками, и с ними работать было даже опасно. У них часто происходили «короткие замыкания», а для одного из них что напряжение 24 вольта, что 380 вольт, что постоянный ток, что переменный, было всё равно, оба были со следами электроожёгов на лице и на руках. Но они работали и их держали. А у наших новосибирских приятелей сын в Израиле женился на девушке-эфиопке, родившейся в самолёте, который перевозил евреев-беженцев из Эфиопии в Израиль. Вот такие необычные судьбы... .
            В первый же день рано утром мы встретили бегущую строем толпу молоденьких девушек в солдатской форме с винтовками М-18, с котелками, свёрнутыми одеялами и небольшими вещмешками. Груза на их хрупкие тела было одето многовато. Лица их раскраснелись, пот лился градом, они тяжело дышали, у некоторых оружие волочилось по земле, но солдатки упорно бежали вперёд, подгоняемые властными командами девушек-сержантов, немного старше их. У сержантов были компактные автоматы «Узи». Это был утренний марш-бросок, а молоденькие солдатки проходили курс молодого бойца израильской армии. Глядя на них, я вспомнил изматывающие марши-броски и многочасовые строевые тренировки на плацу в моём бывшем военном училище, когда нас сержанты подымали из тёплых постелей в четыре часа утра и в теченнии пяти минут выстраивали, несмотря даже на мромозглую погоду, вспомнил о наших сырых шинелях и покрытых пудовой грязью керзовых сапогах, вспомнил о наших физзарядках в тёмные морозные утра, когда мы, как приведения, в одних белых кальсонах, неслись кругами по стадиону, а наш старлей Тагунков покрикивал визгливым голоском: "И никаких вшивчиков! Никаких вшивчиков!" (имелись в виду гимнастёрки). Но мы были мужики... . А тут бежали, тяжело дыша, девчёнки, выполняя трудную мужскую обязанность. В этом гарнизоне был женский учебный полк, весь командный состав – женщины, в том числе и командир полка –полковник. В дальнейшей своей работе мне довелось познакомиться с ними, с командирами, все они были очень образованы, видно, что сильны физически и небычайно вежливы и, конечно, среди солдаток и среди командиров было много красивых женщин, парфюмерией пользоваться не возбранялось и они это достойно использовали. А женщины в израильской армии служат везде, и мне несколько раз довелось видеть девушку-механика танка, которая беспрерывно лежала под танком, орудуя гаечными ключами своими небольшими ручками, а роста она была небольшого, миниатюрная девушка.
            В этот же первый день работы я приехал в танковую роту: необходимо было починить компрессор для запуска танков. Меня встретили насмешливые и даже возмущенные реплики механиков - солдат и пожилых вольнонаёмных работников; как-то так получилось, что здесь работали волнонаёмными выходцы из Грузии, они знали русский язык и могли сочно по-русски выразить своё недовольство. В иврите ругательств почти нет, есть одно слово, которое применяют на все случаи жизни, а тут как раз помогает русский, и даже известное русское ругательство, в котором упоминается «мама», перешло в иврит. И как тут не вспомнить чудесное двустишие:

                                 Речь российская без мата,

                                Что духи без аромата.

                Меня встретили “нехорошими” словами на русском языке грузинские евреи в израильской военной базе и сообщили, что две недели подряд приходят люди из нашего отдела и ничего не могут сделать, а теперь я. “Ну давай, и ты приступай”! – и они скептически оглядели меня. Электрооборудование компрессора было старым и не имело никаких схем. Мне пришлось сначала внимательно осмотреть все приборы, кинематику включения их (схема, слава богу, была выполнена на реле, так что последовательность работы можно было определить). И минут через двадцать я нашёл то реле, которое было неисправным (его контакты просто “залипли”). Сначала я отрегулировал реле, компрессор запустился, а затем заменил это реле новым. Механики молчаливо наблюдали за моей работой, а после всего отошли также молчаливо на свои места. После этого случая, когда бы я ни приезжал в эту часть, меня встречали радостными и приветливыми возгласами.

В дальнейшем начались ежедневные поездки в разные части этого довольно большого военного городка. Постройки там были и старые, и новые. Дело в том, что Црифин был заложен ещё англичанами, база насчитывала много лет, и эти старые постройки использовались и в наше время. А вообще весь Израиль – это бесконечная история за выживание еврейского народа, бесконечные войны и организации и баз, и складов, и городков, и городов. Когда мы жили в Бат-Яме (это район Тель-Авива), то при въезде во двор нашего дома я обратил внимание, что как-то странно прогибается асфальт и это заметили другие жильцы. Была вызвана целая комиссия из муниципалитета и комиссия эта обнаружила, что под асфальтом находятся два колодца, которые были покрыты деревянными крышками, а сверх них уже потом положили асфальт. Крышки прогнили, и асфальт начал прогибаться. Когда крышки были открыты, то я увидел каменные прочные колодцы в диаметре около двух метров каждый и глубиной до пяти метров. До половины эти колодцы были заполнены смазанным оружием, которое здесь решили сохранить или англичане, или бойцы еврейского сопротивления – военные соединения «Пальмах». Спрятать, то спрятали, но забыли .... . Было это, вероятно, лет пятьдесят тому.

Но я работаю в Црифине, и каждый день новые люди и новые знакомства. Нам по заключённому нашей компанией договору ежедневно полагался обед в солдатской столовой, столовые были в каждой части, и обеды ежедневно были прекрасные и разнообразные. Каждый солдат, в том числе и мы, подходил к столу зелени, к столу закусок, к столу сладкого и накладывал на свои тарелки всего и столько, что душа желала. В котлах были вкусные супы и отличные куриные или индюшачьи отбивные, а также часто еврейское жаркое. На столах стояли кипятильники с кофе, какао и чаем. Если ты желал добавки –пожалуйста. В праздники пища была ещё более разнообразной, добавлялись знаменитые вкусные булочки «совганиот» и печенье. При посещении столовых я обнаружил, что в каждой из них есть два посудных отделения: одно для мясной посуды(ложки, вилки и ножи с дырочками), а второе – для молочной ( ложки, вилки и ножи без дырочек), тарелки тоже имели отличия . За этим очень ревностно следили, и не дай бог перепутать. Однажды в одной из столовых ко мне подошёл солдат и на русском языке спросил меня, или я не желаю ещё чего-нибудь, он принесёт. Звали его Аркадий, он из Одессы. Знакомство состоялось. Оказалось, что он служит во взводе обслуживания столовой, образования в Израиле не получил никакого, был призван в армию, в армии тоже не стремился в учебный полк, и попал на кухню. Я всё время думал, зачем он ко мне подошёл, что ему не хватает. Аркадий не имел, как я понял, друзей, и искал кого-нибудь старшего, чтобы рассказать о себе и посоветоваться, как жить. Отца у него не было и приехал он в Израиль со своей мамой. Мы с ним много говорили, а я уже знал, где в армии можно учиться, можно было получить профессию, имея десятиклассное образование, за шесть месяцев и давал много советов Аркадию. Мы даже говорили, как начать жизнь после армии, где лучше жить, но Аркадий очень часто стал рассказывать о своём дяде из Бруклина, который будто-бы имеет своё дело, и наши разговоры затихали. У Аркадия всё время были какие-то неурядицы со старшиной, который часто посылает Аркадия в какие-то «непредвиденные» наряды, даёт ему, Аркадию, «непосильную» работу и постоянно следит за ним. Однажды Аркадий мне даже сказал, чтобы я поговорил о его судьбе со старшиной, но я видел , что все ребята,такие же, как и Аркадий, работают и служат одинаково, без особых проблем, и, конечно же, со старшиной не стал говорить, да и не тактично это было бы. Во время одного из моих приездов Аркадий не подошёл ко мне. Так продолжалось несколько раз, Аркадия не было видно. И где-то через два месяца он появляется в столовой и рассказывает мне такую историю. « Этот старшина просто гад! Он приказал мне перенести стальные трубы, а их было несколько, из одного места в другое» -рассказывал мне Аркадий – “Разве я могу подымать такие трубы? Но я отнёс одну, но когда я поднял следующую, то старшина подошёл ко мне и начал что-то говорить. Я был возмущён, попытался ему объяснить ненужность этой работы и случайно отпустил руки. Тяжёлая труба упала прямо на ногу старшины. Старшина упал, сбежались люди, приехала скорая помощь. Оказалось, что у старшины сломана нога и его отправили в госпиталь. А за меня взялся судья, был суд и меня обвинили в покушении на командира. Мне грозило 3 года тюрьмы. Но старшина из госпиталя позвонил и сказал, что он не имеет ко мне претензий. И я получил месяц тюремного заключения, а сейчас снова здесь работаю”.

Да, действительно такая история была, о ней знала вся часть, и не только часть, старшину на костылях я затем видел и он размышлял о дальнеёшей судьбе Аркадия. А в тюрьме Аркадий был один месяц. Дело в том, что в израильской армии нет гаупвахты, а только тюрьма, в которой может находиться военный от трёх дней до нескольких лет за различные проступки или преступления. Но Аркадий, благодаря умному старшине, выплыл чистым из этого очень тяжёлого для него положения. А я видел те злополучные трубы, они были подъёмные и такой парень, как Аркадий, мог их если не подымать, то поволочить по земле на небольшое расстояние, которое требовалось. Позже, через три месяца я встречаю Аркадия снова. Он с радостью подбежал ко мне и сообщает, что через несколько дней заканчивает службу и они с мамой уезжают в Америку, в Бруклин, дядя их ждёт. Я в Бруклине часто бываю, но Аркадий-одессит мне ещё не попадался.

Моя работа позволяла мне бывать во многих местах и, если вопрос зашёл о тюрьмах, то приходилось и туда приезжать (требовались разные улучшения в местной электросети и сигнализациях). Тюрьмы в Израиле есть мужские и женские. В женской военной тюрьме находятся девушки-солдатки за всякие мелкие провинности: или опоздала, или не пришла из увольнения, или подралась с кем-то, или отказалась что-то делать. В этих тюрьмах есть небольшие комнаты-цеха, в них стоят швейные машинки, и девушки-заключённые на них строчат, отбывая свои сроки, а сроки, как правило, небольшие. Надзирателями в женских тюрьмах тоже были девушки, почти всегда рослые и сильные. «Русских» в женских тюрьмах я не встречал. А в мужских местах заключения обстановка другая. Здесь находились некоторые люди по несколько лет, но основная публика также имела наказания за мелкие нарушения и сроки, соответственно, были небольшие. Вот среди них я и встречал достаточно ребят из России. Именно ребята из России не хотели служить в армии, сказывалась общая армейская картина, присущая именно советской армии, с её хамским отношением к человеку, с её «дедовщиной», формальным принятием присяги. Всего этого в ЦАХАЛ,е (израильской армии) нет.

Здесь человек с детства впитывает в себя святость своей земли и готовность её защищать и служить в армии считают за честь. Я помню, что мы были знакомы с одной семьёй: он еврей, а она немка; и возникла у них любовь, когда будущий муж работал в торгпредстве Израиля в Германии. У них было трое детей, и старший сын учился в одном из немецких университетов, ему оставался только один год до окончания и он мог бы спокойно получить диплом, но тут подошёл год его службы в израильской армии, последний срок, и парень сказал: “Я – израильтянин и должен сейчас идти служить”. И он уехал из Германии, а позже закончил университет. А приехавшие из Роcсии ребята ещё сохранили в себе боязнь и настороженность к армии, а отсюда и большое их число в тюрьме. Но это было в 93-95 годах......Люди нашей семьи, приехавшие в Израиль маленькими детьми, достигнув призывного возраста, прекрасно отслужили в ЦАХАЛ,е и, демобилизовавшись, оставили о себе очень благоприятное впечатление. Таковы Лора и Давид, дети моего брата Юзика, и Света, дочь второго брата Саши. В израильской армии иногда поражают ее не только необычные правила взаимоотношений офицера и солдата , и эти отношения отражены в уставе армии, здесь все равны, здесь нет подобострастия, и нет здесь панибратства, но удивляет внешний вид солдат. Мы привыкли, судя по советской армии, что солдат должен находиться в увольнении в наглаженной одежде, выбритым, с белым подворотничком, все металлические части должны блистеть, а здесь, в Израиле, в конце недели все автобусы забиты едущими домой солдатами и солдатками. В руках у них обязательно автомат и огромный вещмешок, одежда помятая и вид неказистый. Они едут домой на «шабат», приводят себя и вещи в порядок, а в понедельник возвращаются в части. Когда солдаты ехали домой, то всегда их вид был уставший, они хотели спать. Да, служба, сразу было видно, нелёгкая.

Спит солдат по соседству-ни выправки нету, ни стати

Замусолена куртка, прикрыла затылок кипа.

Не увидешь такого, пожалуй, у нас и в стройбате.

Спит усталый солдат, и судьба его дремлет, слепа.

Кто сегодня предскажет, что может назавтра случиться

С этим мальчиком спящим, что так на бойца не похож?

Может, будущей ночью, воткнётся ему под ключицу

Мусульманский кривой, для убийства наточенный нож?

Тонкошеий, небритый, с загаром спалённою кожей,

Автоматный ремень в полудетском его кулаке.

Я не знаю иврита, он русского тоже, и всё же

Как нетрудно мне с ним говорить на одном языке!

Ал. Городницкий

Когда я увидел в Црифине, как готовят молодых ребят, то перестал удивляться их постоянно уставшему виду. Здесь солдат подготавливают не для участия в смотрах на площадях, не для того, чтобы дрожали соседи при их бравом виде и «дамы бросали в воздух чепчики», а для настоящей обороны страны.

Как я писал выше, нашим начальником и распорядителем был Меир, но компанией обслуживания руководил Иешуа Зильбершлаг, имевший свою электрофирму, от которой мы и получали деньги. Иешуа было лет 65, привезли его в Израиль в трёхлетнем возрасте с Западной Украины.Он был очень высокий, под два метра, физически очень сильный, работоспособный, и в своём бизнесе не шёл ни какие компромиссы. У него было четверо сыновей, трое такого же роста и такой же силы, как Иешуа, и только четвёртый почему-то был невысокий –это был тот Дани, с которым мы встретились в кафе в первый день нашего знакомства. А двое из его высоких сыновей работали с нами и получали от своего отца зарплату. Как-то Шломи, один из сыновей, работая со мной, пожаловался на Зильбершлага-отца: «У меня трое маленьких детей, недавно купил дом, жена то работает, то сидит дома с детьми, а он (т.е. отец) не хочет подымать мне зарплату. А я здесь уродуюсь по десять часов». Я только удивлённо покачивал головой. Однажды в сильный ветер снесло линию электропередач, гарнизон оказался без электроэнергии. Нас вызвали всех вечером и привезли на место аварии. Иешуа тоже был с нами, и его сыновья также, даже сын-юрист. Ветер продолжался, а на мачту нужно было подняться, мачта высотой метров десять. Иешуа спросил желающих, но никто не решился, даже его сыновья. Тогда Иешуа спокойно полез наверх и за полчаса при сильнейшем ветре сделал всё необходимое. Электричество в Црифине появилось. А сыновья у подножья мачты, когда Иешуа подымался вверх, суетились и кричали: “Папа, что ты делаешь! Ведь у тебя было два инфаркта!” Вот такой был у меня бизнессмен-хозяин.

А я проработал в Црифине до лета 1996 года, а потом вынужден был неожиданно залечь на восстановление пошатнувшегося здоровья в центральный госпиталь, и больше в Црифине не появлялся. Наступил год 1997, в сентябре которого мы распрощались с Израилем и «Боинг» понёс нас в Америку, где я впервые увидел моего первого внука Даню.

Мне хотелось закончить этим предложением весь этот небольшой очерк, но Израиль остался в нашем сердце и хочется ещё хоть пару слов сказать о нём. Ведь очень трудно описать Средиземное море, когда ты после киевской зимы в апреле месяце, свернув с улицы Алленби, первый раз выходишь к центральному пляжу Тель-Авива и тебе в глаза ударяет солнце и режущая до боли синь необычайного, спокойного и ласкового моря, и видишь скользящие по его поверхности белые парусные яхты, и огромных чаек, с криком носящиеся почти возле самого берега, и еврейских мамаш, загорающих на разноцветных подстилках и периодически зовущих из воды своих питомцев необычными для нас, только приехавших, именами: “Шлоймеле! Хаймеле! Будь осторожен, не заходи глубоко! Сколько можно!”, и лежащих в шезлонгах и нежащихся в лучах апрельского солнца старичков, и продажу необычайно разукрашеннных, выполненных в неожиданных причудливых формах, огромных гирлянд надувных шаров на парапетах, и белые пластиковые кресла, разбросанные по всему пляжу и стоящие сотнями на набережной, и их никто не уносит, не прячет и не приковывает цепями. Всё это огромное и всё это мелкое сразу наваливается на тебя и описать невозможно, это надо видеть. Надо обязательно видеть ажурные переходы древнего Яфо и красоту улочек города Акко, а розовый Иерусалим с его огромным старым городом и бесчисленными мировыми историческими красотами, а Хайфу с её необычным видом с горы Кармиель и Бахайским храмом, а старый и новый Ашдод, а бесконечные цепочки Иудейских гор, подернутые синеватой дымкой и лежащих как стадо дремлющих верблюдов в ожидании своего погонщика, а у подножия этих гор примостился новый Маале-Адумим, утопающий в кустах роз, а цветущую зимой всеми цветами радуги пустыню Негев, а таинственное и целебное Мёртвое море c ущельем Эйн-Геди и низвергающимся и в жаркие июльские дни холодным водопадом, а небольшой высокогорный город художников Цфат, а озеро Кинерет с тихой, не шумной, но такой гостеприимной Тверией, и сам весь полуторамиллионный Тель-Авив, в конце концов, а Эйлат, а могилу Ротшильда с тенистым, великолепным, огромным ухоженным садом и не менее великолепным видом на необъятное море, и сотни других необычайных и замечательных мест. А если говорить об удивительной природе, о пейзажах, возникающих в пустыне и о необычайных видах со всех гор как в сторону моря, так и в сторону пустыни, то просто дух захватывает. А древние кладбища с их раскалёнными вечными плитами и могилами праотцев, а пещера Махпела, где похоронены Авраам, Сарра, Исаак и Ревекка. Какой глубокой древностью несёт от самих названий. Мы, что смогли и сумели, то посмотрели. Но в душе остались смятение и обида, что очень многого не удалось узнать, увидеть и запомнить. Мы втянулись в работу, а она поглотила всё наше свободное время. Поэтому здесь я не останавливаюсь на нашей дружбе с израильтянином Шрагой, с друзьями которого почти в первые дни нашего приезда мы сидели в центре Тель-Авива на огромной травяной площади у.... костра и с ним же среди ночи ездили в продолжающий жить шумной праздной жизнью старый Яфо в ресторан «Аладин» и поедали огромные, как башни, порции мороженого, не описываю иерусалимскую каменную, прохладную даже в жаркие дни, Виа Долороза, не говорю о нашем участии в работе партий «Мерец» и «ДА» (партии были просоциалистические, а мы поверили их лозунгам, но, правда, "Мерец" с её бессменным лидером Саридом ещё существует) и не рассказываю о ещё приличном кусочке нашей жизни, когда Мера стала цветочницей (цветы мы покупали далеко в глубине страны в оранжереях у цветочника Джонни и продавала их Мера у колледжа – мехона Левински, а я в свободное время помогал ей ( это был уже наш бизнес), а полиция на это закрывала глаза, и где почти каждый вечер мы встречались с охранником Мишей, бывшим советским капитаном милиции и мастером спорта по боксу. А мишина жизнь и его истории тянут на отдельное повествование, ведь этот Миша начинал свою жизнь в Израиле в качестве вышибалы в иерусалимском «весёлом» доме, и все эти рассказики, проникнутые тонким юмором, Миша мне поведал, пока я после одиннадцати вечера ожидал Меру возле мехона, сейчас Миша в Канаде. Не рассказываю я также о многочисленных встречах со своими сотрудниками и знакомыми по Киеву, встречах совершенно неожиданных и удивительных, я даже не предполагал, что эти ребята могли быть евреями, а некоторые говорили: “А ведь мама у меня еврейка”, как, например, Лёня Кравченко, с которым я работал в Киеве и которого случайно встретил в переполненном тель-авивском автобусе, о попытках создания корабельного сектора в научном обществе Тель-Авива, тогда все пытались и чего-то хотели, и каждый имел своё мнение, а приехало-то около или больше миллиона народа, да ещё евреев. Так что попытки остались попытками. Из нашего коллектива конструкторов ЦКБ "ЛК" в количестве чуть более сорока человек, прибывших в Израиль, по моим, может быть, устаревшим сведениям, работали или работают в качестве проектантов 2-3 человека. И тогда и теперь я с удовольствием вспоминаю талантливого и очень способного Аркашу Закона, сумевшего в условиях колоссальной конкуренции самостоятельно, без чьей-либо помощи, пробиться в конструктора и работать за "чертёжной доской" в строительной конторе. Его здания есть в Тель-Авиве, и одно из них в центре, возле Бриллиантовой биржи, я помню. Пусть они будут ему памятником и светлая память Аркадию. Где-то в 93 году я получил объёмистый пакет из-под Хайфы от одного нашего бывшего работника 10 отдела (не помню фамилии) с эскизами и серьёзными проработками предложения о строительстве вдоль Тель-Авива пяти искусственных островов, каждый из которых имеет своё назначение (острова: аэродром, административный, спортивный, жилой, магазины).Каждый остров- километр на километр. Очень интересное предложение. С этими бумагами я зашел в то же научное общество. "Страна в другом положении и сейчас не до этого" -был ответ. И правильно мне ответили. Я помню еше много интересного, связанного со встречами с нашими ребятами, но всё это прошло и в прошлом. Трудно всё перечислить и здесь рассказать, но наша благодарная память об этой стране, её людях и обо всем виденном и пережитом, пусть даже с трудностями, остаётся в нас. И это не взгляд туриста и путешественника. А хочу я закончить всё написанное на оптимистической ноте из книги Ю.Солодкина

На юге мёртвою водой,

На севере живой омытая,

Две тыщи лет назад убитая

Страна воскресла молодой.

Нью – Джерси, март 2007 года

Борис Талиновский

P.S. С небольшими изменениями

в июле 2011 года.

Д а л i б у д е